Лапти

Посылал было старуху, но та отказалась, посылал самого Карпуньку, а тот уставился на него и в который раз за эту злосчастную осень напомнил ему о том, о чем бы совершенно не хотелось думать.

— Погубит, дурак, — ворчал Лобачев, направляясь к Нефеду. — Как есть погубит отца.

Нефед был в сенях и запирал дверь во двор. Он не удивился, заслышав одышку Семена Максимыча.

— Аль скотину на ночь убирал? — задушевным голосом спросил его Лобачев.

— Какая теперь скотина, — недовольно проворчал Нефед. — Лошадь, корова, пяток овец — вот и все.

— Середняк ты, Нефед Петрович, стал, середня-як. Прогнал, слышь, работника?

— Зачем держать стану? Самому делов нет.

— Непривышны мы без дела, Нефед Петрович. Руки ноют. А дела нам нет. Понять надо.

Елизавета, Нефедова жена, возилась с квашней, — месила тесто. Больше никого в избе не было.

— Помогай бог! — улыбнувшись, мимоходом бросил ей Лобачев, проходя в другую избу.

Нефед, что-то шепнув жене, которая принялась уже соскабливать ножом тесто с ладоней, тоже прошел за Лобачевым.

— По дороге аль просто заглянул? — спросил Нефед все еще тяжело дышавшего гостя.

Тот, волнуясь, промолчал. Усердно и пристально разглядывал образ с большебородым стариком.

— Я, Нефед Петрович, — тихо заговорил Лобачев, — до тебя по большому делу. Кликни-ка Лизавету.

Но та уже стояла на пороге и напряженно смотрела то на мужа, то на Лобачева.

— По большому? — переспросил Нефед, — Какое у тебя большое дело?

— По важному, можно сказать, по сердешному, — не торопясь, добавил Лобачев.

— Говори, — спокойно произнес Нефед и уселся за угол.

«Говори». Хорошо сказать: «говори». А где слов взять? Эх, не его это дело. Сюда бабу какую-нибудь послать бы аль родню, только не самому. И что он, мужик, смыслит в таких делах? Верно, если бы где-нибудь в другом месте, туда-сюда, а ведь тут, у Нефеда… Кого-кого, а этого рыжего «статуя» не первый день знает. Если что выйдет не так и Нефед скажет «нет», стало быть крышка… Никакая сила не возьмет.

Еще раз, словно бы напоследок, взглянул Лобачев на образ и, мысленно промолвив: «Помоги, бог-отец», начал крикливо, как раньше на сходках:

— Голубь-то наш, пес мордастый, видать, совсем сошел с ума. И так мы ему с бабой и эдак — слышать не хочет! Гляди, ведь и года не ушли, а поди-ка. Говорю ему, такое ли теперь время, напасть за напастью, а он знай свое.

— Про кого ты? — не понял Нефед.

— О сыне, о Карпуньке говорю.

— Ничего, да только… в родню просится, — неожиданно закончил Лобачев и от испуга вспотел.

Нефед нахмурился. Елизавета принялась покрывало на сундуке поправлять.

— Что к чему, пока не разберу, — пробормотал Нефед. — Говори толковее. В какую родню, к кому?

— К вам, к вам! — еще крикливее зачастил Лобачев. — Каждый день по сто раз назолит в уши.