Лапти

Митенька Карягин, арендатор госфондовской земли, пустив густой дым, словно не Алексею, а рядом с ним мужику, громко посоветовал:

— Знамо, отказаться надо. Коль сам не работает в хозяйстве, пущай землю отдаст другому.

— Не тебе ли? — все-таки не утерпел Кузьма.

— Хоша бы и мне, — равнодушно ответил он. — Я не откажусь.

— А это видал? — показал Кузьма кулак.

— У меня своих два, — не смутился Митенька. — Кулаками мне нечего грозить, я сам кулак.

— Вот и есть! — подхватил Кузьма. — Неспроста восемьдесят десятин пять лет арендуешь.

— И еще пять буду арендовать, а вам завидно? Я культурный хозяин, а вы кто?

И, словно ужаленный, размахался руками.

— Вы кто такие? Тьфу!.. Подметки моей не стоите. Думаете, артель взялись организовать, цари и боги? Знаем, куда метите, да не пройдет вам. Не-ет, не пройдет! Земля по вас не плачет.

— По тебе истужилась? Ах ты, культурник!..

— Не ругаться! — успокоил исполнитель. — О деле надо говорить, а то сейчас коров пригонят.

Племянник Гришки Гудилова, недавно отделившийся от своего богатого отца, чтобы не платить налога, с ласковой усмешкой принялся урезонивать:

— Какие вы, граждане, чудные. Орете, а сами не знаете, что. Вот уж наглядится на вас Алексей Матвеич. Ну, скажет, и мужики, ну и союзники рабочего класса!

— Ты про землю, про землю!.. — натолкнули его.

— А что про землю говорить? — ласковой улыбкой подарил он Алексея. — Разь он дурее вас? Знает небось законы, по ним и поступит. В кодексе сказано, если живет человек в городе на заработках и в течение шести севооборотов собственноручно не обрабатывает землю, то она передается в земельное общество. Ясно, и орать вам совсем нечего.

— Говори, Алексей Матвеич, чего там томить.

— Не отказывайся, — уставился на него брат жадными глазами. — Пошли их, говорю, подальше, сволочей. Поделят твою землю, придется на едока по вершку, и все тут, а у меня она в кучке. У-ух, живоде-еры! — зарычал он.

Волнуясь еще более и видя, что молчать дальше нельзя, Алексей закурил папироску.

Возле крыльца, перед Алексеем, прислонившись к дощатому заборику, стояла самодельная сажень, похожая на большую, чрезмерно растопыренную букву А. Опершись на ее ручку и еле одерживая раздражение, налег грудью на перила.

— Товарищи, — начал он, — не о своей земле пришел я сюда к вам говорить, а о вашей, о вас самих. Вам нужна моя земля, сейчас вижу. Да. Я передаю право на нее в комитет взаимопомощи… Но ведь дело вовсе не в моей земле, а в вашей земле. Вы со всей землей что делаете? Вот этой проклятой саженью делите ее в году два раза. Подумайте хорошенько, к чему это ведет. За эти годы вы не отвезли и по куче навоза на нее. Земля для вашего села, в котором нет никаких побочных заработков, — это все. Рождаемость увеличивается, а земля одна и та же. Ее не растянешь.