Темные тени нехорошей квартиры

Мало ли где мы рождаемся после семнадцатого…

– А мать твоя где родилась?

– Тоже в деревне, представь себе. И бабушка. Но у нас в роду женщины никогда не брали фамилию мужа. Сохраняли династию, так сказать, – Петр раскраснелся, видно было, что это для него очень важный вопрос.

– Династия, говоришь? – ласково улыбнулся Толя. – Я, Петя, бывал в деревнях и прекрасно знаю, о каких династиях может идти речь. Если в деревне много Романов, то и фамилия будет у всех – Романовы, когда развитие дойдет до получения паспортов. Вот такая у тебя династия, вот отсюда и золотые козлы. А что касается моей коммуналки, то как-нибудь я покажу тебе кое-какие документы. Старые, практической ценности не представляющие. Только историческую. По ним весь доходный дом на Сретенке, где мы с Мариной живем, принадлежал моему прапрадеду. Он умер в Париже, а эту комнату получил мой дед, когда в сорок пятом вернулся героем с войны. Вот такие пироги, Романов.

– Да ты что! – Марина от удивления уронила на пол большую грушу, которую собиралась съесть. – Ничего себе! Ты наследник владельца всего дома?

– И не одного, что характерно, – невозмутимо заметил Толя. – Съезжу к родителям, привезу старые фотки, они у нас сохранились.

– Да, любопытно, – трезво сказал Петр. – Я поверил. Теперь понятно, откуда такой апломб и наглость, я бы сказал. И, может, обида? Сидеть в одной занюханной комнатке и думать, что все могло быть твоим… Это, однако, серьезно.

– Ты на что-то намекаешь, Петя? – спросила Марина. – На что бы ты ни намекал, наш праздник исчерпал себя. Я предупреждала: мне утром на работу. Прошу прощения, я вас провожу.

Они встали как-то очень собранно, послушно. Рита казалась совершенно растерянной, Петр о чем-то сосредоточенно думал. Толя помахал им рукой на прощание, Марина их выпроводила и вернулась. Встала у кровати, глядя на Анатолия.

– Ну, ты выдал. Я в шоке. Даже Романов поверил. Такое не придумаешь.

– Да, не придумаешь, – Толя был необычно грустным. – Не придумаешь ни изгнанных предков, ни растрелянных, ни сгнивших в концлагерях… Нерадостные это придумки. Это Романов твой в игрушки может играться, потому что темный он по жизни и по всем своим успешным делам. Все. Тему закрыли. Я не собирался ничего ворошить. Ты хотела сравнительный анализ с преемницей Ритой. Будь любезна. Она – ложкомойка. Ухожена, конечно, лучше, чем ты. Но этот блин, натянутый хирургами, он всегда будет только – блин. И все операции бессильны устранить ее дефект, потому что это дефект не только внешности. У нее рот постоянно открыт, и слюни надо втягивать, чтоб не текли. Она – дебилка.

– Какой ужас, – произнесла Марина. – Я хотела, чтобы ты сказал о ней что-нибудь плохое. Но не так. Ты злой. А я думала, ты добрый, просто дурашливый.