Обольститель и куртизанка

Как невыносимо вспоминать, что наши последние слова были сказаны в гневе.

— Она знала, что ты ее любил. — Оливия вдруг необычайно ясно поняла, что если этот мужчина кому-то предан, ему можно довериться безоговорочно.

— Да, — глухо отозвался Эрит. — Я боготворил землю, по которой она ступала, и Джоанна это знала.

— Значит, твоя жена была счастливой женщиной. Думаю, она не захотела видеть, как ты терзаешься чувством вины и медленно убиваешь себя.

Взгляд Эрита прояснился, пугающая отрешенность исчезла, выражение лица смягчилось. Казалось, он пробудился после долгого кошмара.

— Я никогда никому не рассказывал о Джоанне.

«Странно, почему близкие Эрита не попытались вызвать его на этот разговор, — подумала Оливия. — Ведь выговориться — все равно, что вскрыть гнойную рану. Впрочем, такой гордый человек, как Эрит, мало кого готов подпустить к себе, а возможно, и никого».

Она опустила глаза и посмотрела на их сплетенные руки. Ей отчаянно захотелось найти слова утешения, чтобы придать Эриту сил и уверенности.

— Как грустно хранить память о наших любимых в сердце и никогда не говорить о них. Своим молчанием мы убиваем их снова.

— Долгие годы меня преследовали мысли о мучительной смерти Джоанны. Мне бы следовало пасть на колени и возблагодарить Господа за то, что я был знаком с ней. Она была прекрасной, яркой, полной жизни. А я запер ее в темноте памяти, как пленницу.

— О, дорогой… — вырвалось у Оливии неожиданно для нее самой. Она порывисто наклонилась и обняла Эрита.

Оливия утешала всего двух мужчин в жизни. Даже не мужчин, мальчиков: Перри, когда много лет назад отец истязал его, доводя до грани безумия, и Лео, когда тот был еще ребенком.

Так почему же сейчас она так легко и естественно прижала лорда Эрита к груди, пытаясь смягчить его горе, усыпить боль, согреть его душу, скованную льдом?

Она ожидала, что Эрит отстранится, но он приник к ней, дрожащий и растерянный.

Наступила тишина. Оливия не заговорила, даже когда почувствовала его слезы у себя на плече.

Эрит натянул поводья, остановив коня возле дубовой рощи в Гайд-парке, и подождал, когда Рома его нагонит. Дочь отстала на несколько сотен ярдов; неуклюже трясясь в седле, словно мешок с картошкой, она лишь испытывала терпение своей лошади. Рядом с ней покорно трусил грум со стоическим выражением на лице: подобные сцены бедняга видел и раньше.

Дочери Эрита явно не передалось умение родителей легко и уверенно держаться в седле. Как ни странно, граф об этом понятия не имел. В сущности, он почти не знал свою дочь. Цель, которую он поставил перед собой, покидая Вену, оказалась не из легких. При мысли об этом Эрит удрученно вздохнул.

Вернувшись в Лондон, Эрит получил хороший урок.