Куплю тебя, девочка

Никита ничего плохого мне не сделает, но нелепый страх глушит разум, как глушат радиосигналы военные. Может хотя бы азбука Морзе? Может голубиная почта? Хоть что-то, только открыть рот и сказать придурку уйти. Закричать: Спасите! Спасите от любви.

Никита подходит вплотную, обдавая меня запахом виски, опаляя ментоловым дыханием, обжигая голое плечо пальцами. Глаза в глаза и воздуха не остается. Только поединок без слов, где победителей не только осудят, но и сожгут.

Никита толкает меня к стене и с воем тремя четкими ударами разбивает кафель над головой.

— Ты хоть представляешь, как мне хочется тебя ударить? Задушить, чтобы твои глаза из орбит вылезали, чтобы кожа посинела, а ты умоляла о пощаде. Стояла на коленях и извинялась! — шипит он и снова бьет кафель. Да еще с таким треском, так что на меня попадает капелька крови. Я скашиваю на нее взгляд и собираю пальчиком, почти бездумно беру в рот, возвращая взгляд своему маньяку. И теперь ясно, что он заразил меня своим безумием. Сволочь.

— Так чего же ты ждешь? Может быть, ты хочешь убить меня? Убей меня, Никита… — еле слышно выдыхаю я, сжимая руки в кулаки в жажде отбить любую атаку. Драться с ним на смерть. И я готова была к любой войне, к любой драке, кроме этой…

— Вые*ать мне тебя хочется больше.

Никита рычит и сминает волосы на затылке, точно так же, как губы в жадной попытке изнасиловать мой рот.

Глава 39

— Не смей, не здесь! — ворчит Аленка между рваными, влажными поцелуями. Но я уже отключаюсь. Рядом с ней не могу контролировать себя. — Там твоя невеста, родственники! Нельзя, Никита!

Хлесткое «нельзя» срабатывает, как красная тряпка для быка.

«Нельзя» говорит мне отец. «Нельзя» говорят мне пиарщики, «нельзя» шепчет совесть. Но запретный плод столь сладок, а губы столь мягки и приветливы, что дыхание спирает. Сердце колотится сильнее. Совесть и нормы, привитые с детства, летят в трубу.

Одна рука вплетается в высокую прическу, тянет, чтобы причинить боль. Показать, какой нож Алена всадила мне в спину. Другая рука уже шарит по блестящей юбке платья, которое било по глазам весь вечер. Весь вечер изнуряло меня жаждой увидеть то, что под ним.

И я уже не в силах ждать. Собираю ткань в кулак, хочу сорвать к чертовой матери. Дергаю.

— Никита, — рвется в затуманенный похотью мозг голос. Сладостный, мягкий с хриплыми нотками, пока я глотаю кофейное дыхание. — Не рви, только не рви.

Открываю глаза, осознавая, что сопротивления не будет, будет только битва за возможность скорее достигнуть разрядки.

И мой меч давно наточен и готов рваться в бой.

Прижимаюсь теснее, вдавливаю в зеркальную стену, смотрю в пьяные, ставшие почти фиолетовыми глаза и стремительно хватаю в плен губы.

Грубо толкаюсь языком, скольжу по ее, почти падаю в бездну собственного безумия.