Куликовская битва

Лакомясь различными сладостями и глазея на кружащихся танцовщиц, Мухаммед-Булак успевал потискать ладонями упругие груди Настасьи, вымазав их медом и сладкой патокой.

После ужина евнухи привели Настасью в ханскую опочивальню.

Там уже находилось несколько рабынь, две из которых делали развалившемуся на ложе хану массаж спины и голеней. Еще три невольницы, все очень красивые, сидели рядком на скамье, ведя негромкую беседу. При виде Настасьи они умолкли. Одна из них, с очами, как у лани, поманила Настасью рукой, унизанной серебряными браслетами.

Настасья несмело приблизилась.

– Присядь, – с приветливой улыбкой сказала большеглазая. – Меня зовут Лейла. А тебя?

Настасья назвала свое имя. На местном наречии оно звучало как Настжай.

– Ты родом с Руси? – промолвила Лейла. И после молчаливого кивка Настасьи добавила: – А я из Персии. Это Джамиля, – Лейла указала на свою соседку. – Она из Азербайджана.

Джамиля тоже улыбнулась Настасье и, в свою очередь, представила девушку, сидевшую с краю от нее:

– Это Галима. Она из Бухары.

Словоохотливая Лейла кивнула Настасье на двух массажисток и тихо проговорила:

– Та, что повыше ростом, это грузинка Манана. Та, что с рыжими волосами, аланка Леза. У них своя работа, а у нас – своя.

По взгляду и еле уловимому тягостному вздоху персиянки Настасья догадалась, что та имеет в виду.

Закончив массаж, грузинка и аланка уселись на скамью, утирая потные лбы тыльной стороной ладони. Обе были лишь в набедренных повязках, их крепкие, с легким загаром, тела блестели от пота, словно смазанные жиром.

– Боров уснул, – негромко обронила Манана, с неприязнью кивнув на ложе, где похрапывал хан, раскинув руки в стороны. – У вас есть время на отдых, подруги.

– Кто сегодня скачет на этом уроде? – шепотом спросила Леза.

– Вот она, – также шепотом ответила Лейла, указав на Настасью."

"– Не бойся, девочка, – Манана погладила Настасью по голове. – Это только поначалу трудно, а потом приноровишься. Ты юная и гибкая, весу в тебе немного. Подружки помогут тебе. Боров сегодня в сильном хмелю, может, у него и не выйдет ничего.

– Если толстячок рассердится из-за этого, то опять заставит нас сосать свой мерзкий отросток! – сердито прошептала Джамиля.

– Ничего страшного! – вставила Лейла. – Уж лучше сосать эту гадость, чем прыгать на ней, обливаясь потом! – Персиянка опять повернулась к Настасье: – Тебе уже приходилось сосать мужской огурец?

Джамиля и Галима негромко хихикнули, уткнув носы в ладони. Их рассмешило это образное сравнение Лейлы.

– Приходилось, – ответила Настасья, вспомнив домогательства юного Исабека и заливаясь краской стыда.

– Не красней, подруга, – ободряюще шепнула Манана, коснувшись локтя Настасьи. – Все мы делали это, и не раз. Мы же рабыни.