Кухтеринские бриллианты. Шаманова гарь

Не успел Иготкин ничего сказать, как заговорил Темелькин:

— Зачем на Сеньку тыкаешь пальцем, Иван Михалыч? Сенька в Бурундучьей тайге ходит, потому плохой. Там совсем худой охота. А ты, Михалыч, часто в Шаманову ходишь. Ваське-шаману ясак платишь! Зачем народ стращаешь?!

Побагровел Колоколкин. Резко поднялся и, протиснувшись сквозь толпу, скрылся за дверью. Следом вышмыгнули еще несколько человек. Основная же масса охотников осталась обсуждать необычный способ промысла — большой артелью. Расходились по домам с первыми петухами, а через неделю из Лисьих Нор вышел первый промысловый обоз.

Сезон начался на редкость удачно. Белки и соболя в Шамановой тайге было столько, что даже самые бывалые промысловики удивленно качали головами. Дичь тоже расплодилась за лето славно. Никогда раньше не охотившийся Чимра и тот приносил каждый день по нескольку глухарей.

Через месяц нагрузили десять санных подвод растянутыми на пялках шкурками и дичью, задубевшей от мороза, как камень. В числе других охотников сопровождать подводы до Томска отправились Степан Иготкин, Семен Аплин и Темелькин. Когда проезжали Лисьи Норы, в окне колоколкинского дома увидел Степан седую бороду Ивана Михайловича. Старик смотрел через примороженное стекло. Вероятно, от этого лицо его казалось искаженным и злым.

На приемном пункте «Сибпушнины» охотников встретили радушно. Хорошие деньги выручили лисьенорцы за добычу. На долю неудачника Аплина пришлась такая сумма, какой в другие времена он и за два промысловых сезона не выручал. Темелькин сиял от радости. По случаю удачи старый хант не преминул «царапнуть» чарку и почти каждому односельчанину задавал один и тот же вопрос:

— Кто дурак: Темелька или Ванька Колоколкин?

— Ванька дурак, — посмеивались охотники.

— Правда твоя! Шибко злой Ванька Колоколкин, потому дурак. Людей не любит — тоже дурак.

На обратном пути, возвращаясь на промысел, заночевали в Лисьих Норах. Дашутка встретила Степана тревожно. Едва они остались вдвоем, подала сложенный треугольником листок и, скрестив на груди руки, замерла в ожидании. Степан хмуро развернул записку.

«СТЕПКА УВОДИ СВОЮ АРТЕЛЬ ИЗ ТАЙГИ ЕЖЕЛИ НЕ УВЕДЕШЬ ПОЛУЧИШЬ ТО ЖЕ ЧТО ПОЛУЧИЛ ТВОЙ БАТЬКА», — без всяких знаков препинания было нацарапано крупными печатными буквами.

Дашутка грамоты не знала, но женским сердцем чуяла что-то недоброе. Пока Степан читал, она внимательно смотрела на его лицо, и он, заметив этот пристальный взгляд, спросил как можно спокойнее:

— Кто принес записку?

— На крыльце нашла, — тихо ответила Дашутка. — Что там, Степа?

— Так… — махнул он рукой. — Пустяки.

Всю ночь не мог заснуть Степан Иготкин. Ворочаясь, перебирал в памяти всех, кому мог стать поперек горла выход лисьенорцев на промысел в Шаманову тайгу.