Кухтеринские бриллианты. Шаманова гарь

Бессовестно обирал тунгусов, выгодно сбывал меха рыскавшим по таежным стойбищам купцам. Поговаривали даже, что он имел связи с заграничными торговцами, облюбовавшими Сибирь за ее неисчислимые богатства. На темных махинациях шаман сколотил большое состояние и неведомыми путями раздобыл гербовую бумагу от самого томского губернатора, в которой значилось, что весь участок Тунгусской тайги переходит в его, шаманово, пользование.

С завистью смотрели лисьенорцы на Тунгусские кедрачи. Пробовали, как прежде, ходить туда на промысел, но редко кому удавалось вернуться с добычей. Только одного из лисьенорцев не трогал Васька — смелого и решительного промысловика Егора Иготкина.

Докатившаяся до Лисьих Нор весть о революции напугала Ваську-шамана. Чтобы не потерять свои владения, распустил он среди охотников слух, будто всех, кто пойдет в Тунгусскую тайгу, постигнет несчастье. Совсем приуныли лисьенорцы, лишь Егор Иготкин не побоялся Васькиных запугиваний. В первый же сезон после революции ушел отважный охотник в шамановы владения промышлять соболя. Ушел и не вернулся. Сильно уважали в Лисьих Норах Иготкина. Поэтому самые лучшие промысловики отправились на поиски односельчанина. Через неделю привезли домой его застывшее, пробитое из самострела тело.

Не перенесла смерти любимого мужа жена Егора. Тоскуя, день и ночь ждала единственного сына Степана, который нес воинскую службу на далеком Балтийском море. Но так и не дождалась.

Когда Степан Иготкин вернулся со службы, окна отцовского дома были заколочены. Лисьенорцы показали ему на сельском кладбище две завьюженные снегом могилки с лиственничными крестами. Тяжко было Степану в пустом родительском доме. Безысходная тоска скрутила его в бараний рог. Дальнейшая жизнь казалась бессмысленной.

Единственным утешителем Степана стал живущий по соседству преданный друг отца. Пятидесятилетний хант Темелькин знал почем фунт лиха. Сам недавно похоронил свою русскую жену и остался вдвоем с дочерью, которую за добрый и отзывчивый характер односельчане ласково звали Дашуткой. Вечерами он приходил к Степану, усаживался возле раскаленной печки-буржуйки и, посапывая набитой самосадом трубкой, по-своему философствовал:

— Пошто, паря, шибко тоскуешь?.. Выкинь тоску, плюнь… Девку тебе искать надо. Карошую девку!..

— Разве в глухомани хорошую найдешь, — чтобы хоть как-то поддержать разговор, вяло отвечал Степан.

— И-и-и, паря, пошто нет?.. Бери мою Дашку! Шибко сочный девка, послушный. Говорить ладно умеет. Самый раз замуж! Мордой совсем белая, как русский. Вся — в матку. Год-два много-много детей настрогаешь…

— Не до женитьбы мне сейчас.

— Эк, паря, упрямый, как бык-сохатый. Остепенись мало-мало. Не хочешь брать Дашку — тайгу ходи.