Крысиная башня

Он хотел из подвала пробиться в них, и по ним иметь возможность невидимо перемещаться хотя бы в пределах квартала, а лучше – района. Жалел, что не имел раньше дел с диггерами. Петрович копанием в подвале, рытьём земли, можно сказать, увлёкся. Ну, не ‘увлёкся’, конечно; но, как кажется, когда он занимался чем-то простым и тяжёлым, типа рытья прохода в городские телефонные потерны, он чувствовал себя занятым полезным делом; к тому же он в своих земляных норах, которые он поочерёдно рыл в разных направлениях из нашего подвала, ощущал себя защищённым, что ли. И правда, в его норах разбирался только он и немного батя, с которым они и планировали новые подкопы. Выглядел он точно как гном – весь всё время в земле, в глине, воняющий потом и подземельем, так что мама постоянно ругалась, чтобы он переодевался, приходя в столовую; он сделал себе ‘костюм’ для копания под землёй: брюки и куртка сварщика из толстенного негорючего и несносимого брезента, на коленях – самодельные мощные наколенники из кусков автопокрышек; на голове – каска с фонариком, в руках кайло на короткой ручке и батина раритетная, ещё 44-го года изготовления, купленная в мирные времена на блошином рынке малая сапёрная лопатка – натуральный шахтёр, а скорее – гном из подземелья! Чтобы не переодеваться, да и вообще не таскаться лишний раз на этажи, он обедал у себя ‘в подземелье’ – батя относил ему. Спал он то там же, в норах; то наверху, в батиной мастерской. У него там, в подвале, было даже тепло. Короче, он заделался настоящим земляным червём. Ну я и дал ему очевидную кличку ‘Крот’, – не обидно, вскоре Петровича-Гену так вот – ‘Крот’ уже все и называли, и за глаза, и в глаза. Он не обижался. Вообще, он, наверное, ни на что бы не обижался, – лишь бы кормили и быть в тепле. А копался он в своих норах больше по желанию, чем по поставленным задачам. Он себя там, в норах, чувствовал в безопасности и при деле. Из пеонов у нас остался только Джамшуд; Кольку обменяли в конце концов на целую кучу полезнейшего добра. Выторговали всё же, у деревенских-то куркулей. Не сказать, что расставались с ним как с родным, но в общем без злобы. Джамшуд, слегка покалеченный так неудачно пытавшимся удрать Ибрагимом, теперь хромал, и совершенно не рвался никуда из Башни. Его уже и приковывать во время работы перестали, только что запирали на ключ. Даже до такого барана как он к зиме дошло, что здесь, в Башне, его кормят и спит он в тепле и безопасности; а в вымерзшем и вымершем большей частью городе ничего хорошего его явно не ждало. Он и не рвался никуда, видимо привык. Только постоянно ныл и скулил, выпрашивая пожрать что повкуснее, и возможности поработать поменьше.