Крысиная башня

Жизнь хороша, лето только начинается! *** Они случайно встретились на улице. Буквально столкнулись нос к носу, Олег её не сразу и узнал. Хотел обойти – не удалось. Дама средних лет, с коком крашеных в платиновый цвет волос, молодёжно одетая, глуповатые голубые

глаза... Амбиции и самоуверенность. Сестра жены, к которой и убежала; то есть нет, – гордо ушла жена. ‘Определиться, как нам дальше жить.’ – Ты... – она примолкла, соображая, как обратиться. Вариант ‘разойтись молча’ она почему-то не задействовала. Давно уже ни она его, ни он её не называл по имени. Да и разговаривали только когда она звонила на квартирный телефон и попадала на него, просила позвать Лену. Так же безлично: ‘Лену позови к телефону’, и он так же безлично отвечал ‘Сейчас’ или ‘Нету её’ и клал трубку. – ... – долго над Леной будешь издеваться??.. – нашла она слова, сразу, как в защиту, переходя на сварливо-бабский тон, – ... будешь издеваться?? ... Он смотрел на неё молча. Счёты у них были давние. Он её ненавидел и презирал. Больше презирал, чем ненавидел. Молча, холодно, давно и безнадёжно. Если бы он мог, он бы её убил. Просто чтобы вычеркнуть из жизни раздражающий объект, как выключают злым рывком шнура из розетки доставший радиоприёмник. Но он молчал. Потому что она была ‘сестра жены’, и потому что, собственно, всё было сказано; отношения раз и навсегда, как он надеялся, выяснены. После того разговора в старой квартире он вообще не сказал её ни разу резкого или оскорбительного слова. Он вычеркнул её из списка ‘родственников’. Вообще из ‘списка’ людей, с которыми надо бы поддерживать отношения. Он всячески старался дистанцироваться от неё. Он давно и бескомпромиссно считал её полной, конченой сволочью. Вернее, даже не сволочью – это было бы для неё слишком почётно. Просто дрянью. Дрянью, глупой бабой, поступившей по своему бабскому, своекорыстному и наглому суждению подло. Но он молчал. Все эти годы. Да, периодически она звонила и попадала на него, тогда приходилось звать жену. Иногда он натыкался на её фотографии в старых уже фотоальбомах или в фотоаппарате, который жена брала идя к сестре в гости. Всегда это было неприятно, как нечаянно попасть рукой в чью-то густую скользкую и холодную уже соплю... Да, такой же комок отвращения, почти переходящий в рвоту, подкатывался у него к горлу. Он её не переносил, он был ею (как он считал) ограблен и унижен. Больше унижен, чем ограблен. А унижения он не прощал никому и никогда. Это жизнь. Сплошь и рядом не мог и не хотел ничего сделать – мы не в вестерне, где злодеев и подлецов наказывают выстрелом из кольта; мы, бл..., цивилизованные люди... Но он всё всем помнил – и плохое, и хорошее. Плохое, конечно, как водится, помнилось лучше, чем хорошее...