Крымская ракета средней дальности

Мне казалось, что я дышу ледяным воздухом, что я вырастаю, словно монстр из фильма ужасов, что между моих губ вылезают клыки, а глаза наливаются кровью… Это было что-то удивительное! Я подошел к мальчишке и грозным голосом спрашиваю: что ты, мол, делаешь тут? Воруешь школьное имущество? А он совсем от страха смялся, головой трясет, пытается что-то ответить, и подбородок у него дрожит, и руки судорожно комкают край тетради… Я не верил своим глазам! Мне казалось, что произошло чудо, и я стал тем, кем втайне мечтал быть: сильным, страшным, беспощадным, способным побить Рыбу… Помню, я схватил его тетрадь и стал громко читать и нарочно коверкал голос, чтобы было смешнее: «А еще у бабушки были гуси, и я любил их кормить хлебом, размоченным в воде, а бабушка меня ругала, что я хлеб перевожу, потому что в сельпо хлеб привозили раз в неделю…» Мальчишка втянул голову в плечи от страха и стыда, а я смял тетрадь и кинул ему в лицо: «Ах ты, негодяй! Хлеб раз в неделю привозили, а ты его, засранец, гусям скармливал?» Я уже не мог остановиться. Сначала я щипнул его за щеку, потом дернул за волосы… Он был для меня как забавная игрушка. Мне было ужасно приятно отвешивать ему подзатыльники, давать пощечины. Мальчишка стал плакать. Тогда я выволок его за волосы из-за парты и заставил встать на колени. Он стоял и заливался слезами. Он был маленький, униженный, жалкий. И все мое унижение, которое я испытал, словно перетекало в него, и я очищался, и мне становилось легче дышать, и хотелось смеяться, что-то ломать, крушить, бить… А потом я стал плевать мальчишке в лицо. И он даже не прикрывался руками, и слюни стекали с его подбородка на отглаженный белый воротничок…

Новоруков взглянул на меня с пытливым любопытством: как я реагирую на его рассказ?"

"– Потом я часто вспоминал эту сцену, – продолжал он, – и понимал, что ничего более приятного не ощущал. Я и в Афган попросился только потому, что надеялся испытать там нечто подобное – прочесывать кишлаки, вламываться в дома, ставить стариков на колени… Но судьба словно дразнила меня. Ты, наверное, помнишь, что в те годы моджахеды разбивали нас в пух и прах, и большей частью мы ползали перед афганцами по земле. Меня ранило, месяц я провалялся в кабульском госпитале, потом перевели в Ташкент, и в Афган я уже больше не вернулся. И осталось неудовлетворенное чувство. И на него, как на открытую рану, стали наслаиваться новые унижения. Я попал служить в Иваново и начал скитаться по частным квартирам и сараям. Раненый офицер унижался перед всякой пьяной тварью, умоляя сдать мне комнату.