Под крылом дракона

Простой яблочный сидр — и тот вкуснее!"

"— Да ты, Фудо, знаток алкогольной индустрии, — фыркнула я. — И все-таки почему пошел в услужение к Баруху? Или лютня плохо кормит?

— Вообще не кормит, — посерьезнев, сказал музыкант. — Это только деревенские дурачки думают, что стоит раздобыть инструмент и извлечь из него пару мелодичных звуков, как тебя тут же с распростертыми объятьями примет если не королевский двор и титулованные особы, то все зажиточные крестьяне уж точно! Ха! Глупцы! Да будь у тебя хоть двадцать пальцев на руках, голос сирены и семь пядей во лбу — прославиться это не поможет! Не представляешь, сколько раз меня выгоняли со двора, не бросив ни медяка, ни хлебной корки, сколько раз приходилось ночевать под открытым небом, и хорошо, если в стогу, а то ведь, бывало, и в сугробе спал… О больших деньгах мечтать не приходилось — не поколотят, и ладно, а если еды какой подкинут, так и вовсе счастье.

— Да уж, нелегко тебе пришлось… — пробормотала я. — А почему решил стать музыкантом?

Фудо поковырял в ухе, криво усмехнулся.

— Я бы мог сказать, что, мол, «душа пела», да ведь опять совру. Мне «посчастливилось» родиться в страшной дыре, Лис. Мать была шлюхой, отец — пьяницей. Бит я был чаще, чем кормлен. Так что, когда мне стукнуло девять, собрал свой немногочисленный скарб и урвал когти куда глаза глядят. Лютня эта, — Фудо извлек откуда-то из-за спины музыкальный инструмент на кожаной перевязи, — досталась мне от деда. С тех пор вот мотаюсь по свету, как лебяжий пух на ветру… и, знаешь, я доволен. По крайней мере, сам распоряжаюсь своей шкурой.

Я в задумчивости рассматривала его лицо — с серьезными не по годам складочками у рта и упрямо поджатыми обветренными губами — и думала, что несчастья и лишения любого ребенка способны превратить в безвольного старца, но Фудо, кажется, оказался для них крепким орешком.

— А от Баруха я могу уйти в любой момент. Но зачем? Да, у него мерзкая рожа, он бесчестный торгаш и совесть обменял на печеную картофелину еще в детстве… Вот только он единственный, кто согласился взять меня в путешествие. Ездить по миру с караваном гораздо приятнее, чем топтать дорожную пыль своими двоими, знаешь ли. А путешествовать… это необходимо мне как воздух. Любой менестрель — бродяга. И если он вдруг соблазнился теплой подстилкой у ног какого-нибудь вельможи, то он уже не менестрель, а так, псина, продажная брынькалка! От подачек с хозяйского стола он вмиг разжиреет, обрюзгнет и обленится. Разве благородные струны станут звучать под сосисками вместо пальцев? — Фудо потряс в воздухе растопыренной ладонью, пошевелил худыми гибкими пальцами.