Стеклянные крылья

Петер Демант ответил сразу, без колебаний. И тем не менее Йеппе не сомневался, что тот соврал.

* * *В барабанные перепонки лилась органная музыка. Мария Бирк подняла глаза к сводчатому потолку Хольменской церкви и старалась следить, как играет органист. Она улеглась, и под ней затряслась деревянная скамейка. В дождь хорошо прятаться в церквях. Обычно там тихо и пусто, но иногда репетирует хор – почти концерт для одного слушателя.

Обрушившаяся на нее музыка приятно щекотала нервы. Иногда она так сильно злится. Хотя знает, что злиться бесполезно, что хуже делается ей самой. Со временем она научилась себя уговаривать. Но получалось не всегда.

Вспомнить только все те случаи, когда она стояла перед запертой дверью кабинета и покорно дожидалась врача, который слишком занят бумагами, чтобы поговорить. Вспомнить только повернутые к ней спины, торопливые взгляды и перегруженные отделения больниц, где не хватает сотрудников, – там нечего предложить, кроме вымученного сочувствия. И лекарств.

Извините.

Вы же все понимаете.

Мы увеличим вам дозу.

Она сжала руки в кулаки и прижала их к глазам.

Ким был другим, он не жалел времени на долгие разговоры и помогал ей понять саму себя. То, что после «Бабочки» она освободилась от надзора психиатров и могла жить одна, – целиком и полностью его заслуга. Она до сих пор злилась, вспоминая о еженедельном обходе в отделении со свободным режимом – врачи пытались за пятнадцать минут выстроить разумные планы на будущее. У психиатрических больниц нет ресурсов на лечение – они представляют собой парковки, где пациенты живут рядом со множеством других пациентов, которые тоже не получают необходимую помощь. Знаний и отзывчивости в избытке – а вот времени и рук не хватает.

Она уже потеряла счет, сколько раз с группой пациентов узнавала, что во всем Копенгагене осталась лишь одна больничная койка и что им самим предстоит решить, кому она нужна больше.

Мария не сама захотела жить на улице – ее вынудили. Для ее болезни в обществе не нашлось места – теперь, когда она стала взрослой. Напротив, она стала замечать недоверие, даже агрессию окружающих – тех, кто прежде хвастался заботой о людях, страдающих психическими заболеваниями. Эта ложь предназначена для здоровых людей, чтобы не разрушать им представления о собственной правильности и внимательности. Для неполноценных сочувствия не нашлось; для дурачков, которые молотят головами об стену. Они опасны.

«Когда я стала опасной?» – думала она. Закрытая, тихая, ранимая Мария. Со временем тревожный ребенок избавился от страха и вобрал в себя гнев. Она уже не боялась темноты, одиночества, теней. Теперь она сама стала темнотой и тенями, безо всяких сомнений давала сдачи, когда ее обижали.