Филькина круча

В нос твари забрался тонкий запах вяленого мяса. Филимон уловил замешательство зверя и медленно и аккуратно стал приближать лакомство ближе к раскрытой пасти. Голова зверя вывернулась. Исполинские челюсти быстро клацнули, вырывая добычу. Тугая черная щетка хвоста мелькнула в дверях, и зверь исчез.

Филимон, кряхтя и отряхиваясь от въедливой мокрой волчьей вони, поднялся. Доковылял до двери и вышел в новый день.

На крыльце Филимону полегчало. Он распрямился и закурил самокрутку. День разжигался. Холодное белое солнце слепило глаза. На высокой кривой сосне сидело черное воронье. В оглушающей тишине хрипатое карканье птиц, казалось, разлеталось на сотни верст окрест. Между стволами деревьев просвечивал горизонт, где крепко сцеплялись голубая и белая ленты. Небо и снежное озеро.

Филимон левой рукой скользнул под полу тулупа, миновал легкий зипун и раздвинул ворот исподней рубашки. Кончики пальцев нащупали на груди, чуть ближе к шее, выпуклые и гладкие рубцы. Это был след от первой промашки Филимона. Но тогда они еще узнавали друг друга со зверем и каждый проверял другого на прочность. А сегодня… Филимон почесал затылок и хмыкнул.

В тот год, когда волколак впервые пришел к нему, декабрь лютовал. Да и засушливое лето поскупилось на травы и коренья. Филимон фыркал, что наготовил снадобий «шиш да обчелся», а прошлогодние запасы самых ценных лекарств подходили к концу. О том, чтобы обмениваться с другими знахарями сырьем для порошков и мазей Филимон даже не помышлял, не к лицу ему это было. Что лес послал, тем и тешился.

Дружб ни с кем Филимон не водил, да и жил вдали ото всех – на озерной круче. Избушка его терялась в маленькой, но густой осиновой рощице. Дальше кольцом шел непролазный темный урман, острой щетиной отделявший его дом от ближайшей деревни и всего остального мира. В лес, где по ночам слышался волчий вой, никто никогда не совался. Приезжали к Филимону только днем, на телегах, с ружьями, и только в редких случаях: на грани жизни и смерти.

Старый знахарь Филимон принимал больных редко и с неохотой, но не отказывал.

Осмотрев в тот день хворого мальчика, Филимон велел его отцу молиться Всевышнему о выздоровлении, а сам пошел к полкам со снадобьями. Внутри одной скляночки белела густая мазь. Филимон схватил пузырек и хотел было уже отдать все рослому мужику в сапогах и богатом кафтане с меховой оторочкой, но, немного подумав, откупорил склянку и отложил половину в другую посудинку.

– Вот… – Филимон обернулся, протягивая лекарство отцу ребенка. – Будешь язвы смазывать раз в день. А это… – Филимон виновато глянул на длиннолицые образы святых в красном углу, но тут же отвернулся и приложил к пузырьку свернутую квадратиком бумажку. – Положишь под лавку, где малец спит. Станет хуже – приходи еще.