Кровавая плаха

Дворник Константин приветливо сказал:

— Иди, Витольд, попей с нами чайку. Как раз заварился. Калачи горячие! А то ты совсем умучился, лица на тебе нет.

Злоба закипела в груди Горского:

— Я давно терплю ваше амикашонство. Почему вы смеете называть меня на «ты» и пренебрегать моим отчеством?

Дворник удивился, добродушно произнес:

— Ну что ты злобишься?. Ведь я тебе в отцы гожусь. Я Лёв Николаевича Толстого на «ты» называл, а он поважнее тебя будет. Садись, мой хороший, попей чайку. Хошь с медом, хошь с малиновым вареньем. Ты пей, как говаривал Лёв Николаевич, а вода сама дырочку найдет.

Горский с ненавистью посмотрел на Константина:

— В данный момент у меня есть дела посерьезнее чая. Идите, — он кивнул дворнику, — вас зовет Варвара Силантьевна.

— Зачем я вдруг понадобился? — удивился дворник и поспешил в зал.

Не успел он перешагнуть порог зала, как Горский повторил старый прием: выстрелил ему в затылок.

Его мозги разлетелись и забрызгали руки Горского. Он брезгливо вытерся портьерой и стал оттаскивать трупы от дверей.

Вдруг с кухни донесся крик Прасковьи:

— Что это у вас так сильно стукнулось?

— Это ничего, — успокоил ее Горский, высунув голову в коридор. — Это я споткнулся.

Кухарка озорно расхохоталась:

— Тогда ладно! А то я думала, что с неба упал мешок с дерьмом.

«Смейся, прислужница капитала, — с яростью подумал Горский. — Последний раз ощеряешься!»

С револьвером в руке он вошел на кухню.

Кухарка беззаботно напевала: «Та весна далеко, те завяли цветы…»

Вдруг она увидала наведенное на себя дуло револьвера. С криком ужаса она бросилась к сеням. Грянул выстрел. Пуля вошла в плечо.

Прасковья успела отбросить крючок и толкнула обитую черной кожей наружную дверь.

Горский теперь стрелял прицельно, метил в голову. Юн дернул курок, пуля ранила шею. Брызнула обильная кровь.

Прасковья успела выскочить во двор. От улицы его отделял высокий сплошной забор. Кухарка слетела со ступенек, упала в снег.

Горский подскочил, размахнулся рукоятью револьвера.

— Не на-адо! — Прасковья вытянула руки.

Он оглушил ее и, сопротивляющуюся, потащил к дому.

Диву даешься, откуда в этом тщедушном теле взялось вдруг столько силы: Горский сумел-таки втащить упирающуюся, истекающую кровью Прасковью в сени. Схватив дубовое полено, он с остервенением стал бить девушку по голове.

— Уф, — он выпрямился, тяжело вздохнул.

В угаре дьявольского бешенства Горский совсем забыл, что где-то в доме есть еще один человек — крошка Александр.

И вот теперь он вдруг затылком ощутил на себе взгляд — это был младший сын Жемариных.

— Вот ты где, гаденыш! — заорал Горский. Тем же окровавленным поленом, которым только сейчас он убивал Прасковью, студент размозжил мальчику череп.