Призрак в кривом зеркале

Иногда Эльвира думала, что сестра не способна принять никакое самостоятельное решение и мужчин выбирает неправильных именно затем, чтобы не связывать себя браком и до конца жизни полагаться на сестру, верность решений которой уже проверена временем.

Белокурая женщина с детьми и взбалмошной сестрой… Она уже начинает стареть, а время идет, утекает, сквозняк уносит его с собой и хоронит под белым саваном. Она стоит одна: белая маленькая фигурка в большом доме, где не слышно детей – они уже уснули, и не видно взрослых – они прячутся за дверьми. Дети будут расти, превратятся во взрослых, и голоса их умолкнут, когда они разъедутся один за другим… А она останется одна – без детей, без мужчины, с легковесной сестрой, живущей так, словно она пятый ребенок на Эльвириных руках. Старость превратит ее лицо в кусок сморщенного пирога, и у нее не будет даже защиты от зеркала, хотя зеркало можно закрыть, но чем закрыть лицо, которое хуже, чем отражение? Лицо, повторяющее твои черты?

Эльвира молча отошла от двери соседки, поднялась по лестнице наверх, проверила спящих детей, оставив ненужный пирог на холодном подоконнике. Взглянула на часы – половина одиннадцатого. За прошедшие полчаса она словно прожила полтора десятка лет своей жизни, и в голову ей со всей очевидной беспощадностью пришла мысль о том, что она упустила время, драгоценное время, пока играла с Розой в благородство и не говорила ни слова об Антоше Соколове. «Больше года. Больше года. Больше года».

Она повторяла про себя эти слова, пока шла к комнате сестры. Войдя, повернулась к Розе, читавшей на диване, и та, увидев ее лицо, отложила книгу и начала подниматься.

– Я хочу поговорить с тобой об Антоне, – очень тихо сказала Эльвира. – Сядь. Разговор будет долгий…

* * *– А через три дня после этого незначительного происшествия Татьяна покончила с собой, – закончила Шестакова, тяжело вздохнув. – И я долгое время потом вспоминала, как она вышла мне навстречу, вся ощетинившаяся, несчастная, в каких-то изодранных трико, висевших на коленках, и в этой дурацкой рубашке, надетой шиворот-навыворот. Я слишком легко тогда сдалась! Можно было поговорить с ней, попробовать достучаться до ее ожесточенного сердца… Увы, я этого не сделала. Мне хватало своих забот. А дети были слишком маленькими, чтобы что-то понимать."

"– Я понимала, – проговорила Эля, ни на кого не глядя, вертя связку дверных ключей, которую Макар часто видел у нее в руках. – Я понимала, что она меня любит. И я тоже ее любила.

После ужина все постепенно разошлись. Эльвира Леоновна, сославшись на приступ начавшейся мигрени, попрощалась с Макаром первой и удалилась, нежно придерживаемая под локоть Эдуардом. За ними, немного выждав для приличия, ушла Лариса, безразлично улыбнувшись Илюшину на прощание.