Крестовский треугольник

Золотарёв, не отрываясь от блокнота, продолжал:

— Зверь никогда не может быть так жесток как человек… запятая… так артистически… запятая… так художественно жесток… точка. Дописали?

По спине Андрея прокатилась волна мурашек. Кончики пальцев стали ледяными, а ладони покрылись неприятной липкой влагой. Чего добивается следователь? Разве он не понимает — Андрей ни за что не станет оговаривать себя! Он чист перед законом, перед людьми, перед Ромой и Саней. И ему не в чем признаваться. И это главное!

— А теперь загните эту часть листка так, чтобы её не было видно.

Андрей безропотно подчинился словам следователя.

— А теперь, Вересов, пишите, как все было. Как вы совращали ребенка. Во всех подробностях, не стесняясь, будто на исповеди. – Ни один мускул не дрогнул на лице Золотарёва.

— Я никого не совращал, — Андрей уставился глазами в стол.

Золотарёв почувствовал, как в нем поднимается волна ярости.

— Врешь, сука! Врешь! – он резко ударил ладонью по столу. – Как это было?! Ну, давай, выкладывай! Как ты его раздевал… Ну?! Где ты его трогал? Или что? Может, свой член трогать заставлял? Что делал?

Андрей молчал, слушая длинную тираду Золотарёва."

"— Рассказывай, Вересов, рассказывай… — уже более ласково заговорил Золотарёв, пытаясь заглянуть Андрею в глаза. — Все равно же расколешься… чего ты в несознанку со мной играешь? Героя из себя корчишь.

Следователь в ожидании смотрел на Андрея. А тот сидел, опустив голову, и судя по всему, не собирался давать признательных показаний. В воздухе повисла напряженная пауза.

Сделав глубокий вдох, Евгений Петрович продолжил уже более спокойным голосом:

— Откройте ту часть листа, которую вы загнули и прочитайте вслух, что написано.

Андрей стал читать:

— Федор Михайлович Достоевский. Ко всему-то подлец-человек привыкает! …выражаются иногда про «зверскую» жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток как человек, так артистически, так художественно жесток.

Произнесенные вслух слова били по ушам, забирались леденящим ужасом под кожу, заставляя сердце трепыхаться, словно флажок на сильном ветру. Дыхание Андрея сделалось частым, отрывистым.

— Я ничего не делал, — поняв ту хитрую игру, которую с ним ведут, Андрей продолжал стоять на своем.

Золотарёв вскочил и, нависая над столом, зло уставился в зеленые глаза.

— Пиши, Вересов! Пиши! Если не хочешь, чтобы тебя ещё до суда порвали в клочья!

От внезапного жеста Андрей вздрогнул и, отпрянув, отрицательно покачал головой.

— Не зли меня, Вересов! Лучше во всем признайся! Не усугубляй и без того говенную ситуацию, в которую ты вляпался!

— Не буду.

Покопавшись в папке, Золотарёв вытащил из нее бумагу и, держа за край, показал Андрею:

— Знаешь, что это?

— Нет.