Хранитель: Хранитель пограничной крепости. Душа пламени. Встретимся в Силуране

А как наступает полнолуние — вся деревня превращается в чудищ… ну, вроде двуногих волков. Эти оборотни носятся по лесу. Если поймают путника — сожрут…

— Вот про это ты и собирался читать? — негромко, но с явной угрозой спросил Пилигрим. — При барышне… то есть при девушках… в темнице… да еще вечер вот-вот настанет…

— Не хотите — как хотите! — оскорбленно отозвался поэт. В глубине души он сам признавал, что стихи не подходят для чтения в таком мрачном месте, но обида все же сводила горло.

Фаури поспешила вмешаться:

— Тогда пусть Рифмоплет прочтет свое самое-самое последнее творение!

Неожиданно поэт смутился:

— Я… госпожа… это не совсем удобно… я не уверен…

— А! — догадалась Ингила. — Куплетики не для женских ушей! Верно-верно-верно?

Юноша оскорбленно вскинул голову:

— Я не опускаюсь до кабацких виршей! Мое призвание — высокая поэзия!

— Жаль! — разочарованно вздохнула Ингила. — За кабацкие вирши в любом трактире накормят и напоят, а с высокой поэзией зубами с голоду залязгаешь. На нее любителя еще поискать…

— Любитель уже здесь! — твердо сказала Рысь. — Я просто требую, чтобы ты прочитал мне свое последнее стихотворение!

— Не знаю, уместно ли это… Оно — про Вечную Ведьму. Госпожа на постоялом дворе рассказала нам… я долго думал, каково это — жить и помнить прошлые жизни…

— Как интересно! — загорелась Фаури. — Читай сейчас же!

— Все-таки жаль, что нет лютни, — вздохнул поэт, игнорируя сердитое покашливание Пилигрима. Он посерьезнел, подался вперед и заговорил негромко, размеренно, напряженно:

Опять неслышными стопами в мой дом бессонница вошла,Опять безжалостная память меня сквозь вечность повлекла.Сухим и пыльным покрывалом в окне полощется рассвет,А я ищу, ищу начало в стальном кольце ушедших лет.Но нет конца, и нет начала, и нет разрыва в той черте…Я бы рыдала и кричала, но крик утонет в темноте.Глаза бессмертия суровы — не умолить, хоть в голос вой…Века черны, века багровы, века покрыты сединой.Сокол подался вперед, словно желая остановить поэта, но промолчал — не так-то просто было прервать эти пульсирующие в полутьме строки.

Под пеплом мертвых лет таится след первой юности моей…Ах, я легка была, как птица, и не боялась бега дней!Сейчас я заблудилась в прошлом, как в череде слепых зеркал,А раньше — падал летний дождик, и мир, как радуга, сверкал!Легко творить мне было чары — как на рассвете песню петь!Я и не думала про старость, но так страшилась умереть!Тянусь я к юности, но снова все рассыпается золой…Века черны, века багровы, века покрыты сединой.Фаури потрясенно поднесла к губам тонкие пальцы.