Хранитель: Хранитель пограничной крепости. Душа пламени. Встретимся в Силуране

То ли не хотел унижаться перед наемником из Отребья, то ли не мог справиться со своим языком.

Шипастый еще раз втянул ноздрями тонкий, сладкий, кружащий голову аромат. Заговорил тихо и властно:

— Будь это мой десяток, я приказал бы парням сомкнуться, не терять друг друга из виду. И чтоб мечи держали наготове. Не арбалеты, а мечи. И дозорных вперед я б не посылал, а то этих дозорных больше не увидим.

Полусоветы-полуприказы, четкие и ясные, привели мальчишку в себя. Он тронул коня и нагнал последнего всадника.

— Передай вперед: сомкнуться! Подтянуться! Мечи наголо! От отряда не отрываться! И чтоб у меня не спать на ходу!

Где-то тревожно заухал филин, вдали отозвался тягучий волчий вой.

Наемники тревожно вглядывались во тьму. По рукам пошла пущенная Шипастым фляга с горьким настоем трав, отгоняющим дремоту. А проклятый аромат делался все гуще — липкий, приторный, коварный.

Копыта мягко уходили в мох и траву. Не брякало хорошо пригнанное оружие, не переговаривались напряженные, тревожно собранные воины. Кавалькада беззвучно плыла сквозь ночь, которая сладко пахла смертью. Ладони срослись с эфесами. В любой миг придорожные ветви могли ожить, стегнуть по горлу, захлестнуть, стащить с седла, стиснуть, задушить…

Внезапно мрак разорвало отчаянное предсмертное ржание. Где-то рядом в ужасе и муке гибла лошадь. Звук этот полоснул по сердцу каждого воина. Без приказа кавалькада перешла на рысь, кони раздвигали высокие заросли папоротника. Впереди была опасность — и это было прекрасно! Куда страшнее, когда опасность вокруг тебя, всюду, везде, разлита в воздухе… Наемники готовы были в любой момент слететь с седел и сомкнуться для обороны (в Силуране, как и в Грайане, не сражались верхом).

Храпящие кони вынесли всадников к глубокой котловине с голыми, лишь мхом поросшими каменистыми краями. А на дне…

Литисая замутило. Он выронил повод и левой рукой вцепился в луку седла, усилием воли преодолевая дурноту. Правая рука стискивала меч, о котором юноша в этот миг совсем забыл.

На узкое мальчишеское плечо предостерегающе легла крепкая ладонь.

— Жрут, — жестко сказал Шипастый. — Раз светятся, значит, жрут.

Да, они светились мертвенно-бледным свечением гнилых деревяшек, эти омерзительные, ни на что не похожие кусты с жуткими, словно изломанными ветвями. Они деловито сгрудились вокруг темной кучи… разум отказывался признать в ней безжизненные тела.

Груда зашевелилась, от нее отползла бьющаяся в предсмертных судорогах лошадь, волоча задние ноги и пытаясь приподняться на передних. Она уже не ржала — только вскрикивала, как изнемогший от плача ребенок.

Ближайший куст повел ветвями в сторону содрогающейся жертвы.