Кредит доверчивости

— Влад! Владик! Я сейчас! Сенька случайно выбросил ключ, а тут замок старый! Я взломаю его, ты только не уходи!

— Я сам взломаю, — глухо отозвался Тишко. — У меня есть инструменты.

И она увидела, как он достал из кармана то ли маленький ломик, то ли отмычку.

И еще она увидела дикий страх в глазах Сеньки.

— Нужно позвонить Лене, — пробормотала Натка.

— Я звонил, у нее телефон отключен. Она, наверное, на заседании. — Сенька выудил из кармана мобильник и протянул Натке: — Звони в полицию, мам…

Она взяла телефон и одной кнопкой — как привыкла, набрала номер единственного человека, который мог ей помочь.

— Таганцев, — прошептала она, услышав на том конце громогласное «Слушаю!». — Миленький! Меня убивают… Сына спаси…

В замке со страшным скрежетом орудовал то ли лом, то ли отмычка… Натка почувствовала, как от страха теряет сознание.

— Мам, если к двери шкаф подтащить, он не сразу войдет, — услышала она, будто сквозь вату, голос Сеньки.

Никогда еще чувство усталости не сопровождалось у меня такой восхитительной эйфорией.

Летать хотелось. Громко петь. Крикнуть: «Наша взяла!» — и победно подпрыгнуть.

Никогда, как мне казалось, я не выносила такого верного решения.

Увидев счастливые глаза Виктора Ивановича Малышева — глаза, в которых прежде не было жизни, только боль и безнадежность, — так вот, увидев их счастливыми, я поняла, что все сделала правильно.

Ради таких моментов стоит жить.

И моя мантия, как белый халат врача, — чтобы спасать жизнь. Чтобы глаза становились счастливыми вот так, сразу после нескольких моих фраз — точных, выверенных и справедливых…"

"А еще у меня осталось чувство, что я сделала что-то запретное.

Бросила вызов.

Другими словами — создала прецедент.

В кабинете я первым делом запустила вентилятор и сняла мантию.

Включив чайник, скинула туфли, без сил упала в кресло и положила ноги на стол, ощущая, как отливает от них кровь и легкость приходит на смену усталости.

Вот только дверь запереть я забыла, и ее тут же, без стука, приоткрыл Троицкий.

Я сбросила со стола ноги с такой поспешностью, что смела на пол письменный прибор с ручками, карандашами и прочей канцелярской лабудой. Это хозяйство с грохотом покатилось по кабинету под насмешливым взглядом Андрея Ивановича.

— Извините, что без стука, — с искренним раскаянием произнес он и, наклонившись, начал собирать ручки.

Я смотрела на его широкие плечи, обтянутые белым льном, и молчала, потому что — не скрою — мне нравилось, что он ползает передо мной на коленях. Под столом я нащупала туфли и втиснула в них уставшие ноги.

Черт принес… эту проигравшую сторону. Что ему теперь — предлагать кофе? Или обосновывать свое решение?

В любом случае я не собираюсь Троицкому ничего объяснять.