Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Я поглядел на его затылок в ореоле бледного свечения телеэкрана, но не заметил, чтобы он шевелился.

— Мы смеемся не над тобой, старик.

Тревор дернулся и убрал телефон в карман. Руки упали по бокам, словно кто-то стряхнул их с его колен. Он бросил свирепый взгляд на спинку кресла. С нашего места виднелась только часть отцовского затылка, клок волос и фрагмент щеки, белой, как нарезанная индейка.

— Значит, я теперь старик? Типа ты вырос, что ли? Думаешь, я свихнулся! Не тут-то было. Я все слышу. И вижу. — Он кашлянул, разбрызгивая ликер. — Не забывай, это я был лучшим дрессировщиком морских котиков в аквапарке в Орландо в восемьдесят пятом. Мамка твоя сидела в зале, а я своими трюками заставил ее вскочить с места. Мои бойцовские котики, котятки мои. Я был у них генералом. Меня так и называли: генерал. Я приказывал им смеяться, и они смеялись.

Началась реклама, что-то про надувную новогоднюю елку, которую можно носить в кармане.

— Кому придет в голову носить в кармане треклятую елку? Бесит эта страна. — Голова завалилась набок, на затылке образовалась третья жирная складка. — Этот паренек с тобой? Китайский мальчик. Он здесь. Я слышу. Он молчит, а я его слышу.

Отец махнул рукой, Тревор вздрогнул — я почувствовал это через сиденье. Папаша сделал еще один глоток, хотя бутылка давно опустела, потом вытер губы.

— Помнишь своего дядьку, Джеймса?

— Ну, типа того, — выдавил из себя Тревор.

— Как ты сказал?!

— Да, сэр!

— То-то же. — Отец поглубже уселся в кресле, волосы заблестели. Казалось, жар от его тела расходится по всей комнате. — Хороший мужик твой дядька, настоящий мужик. Много добра нам сделал. Сжег тех самых. Ты знал, Трев? О как! — Он опять замер, двигались только губы. — Он тебе не рассказывал, как четверых спалил в овраге, окатил их бензином? Мне прямо на свадьбе и рассказал, прикинь?

Я посмотрел на Тревора, но он отвернулся. Мой друг яростно шнуровал ботинки, просовывая пластиковые концы шнурков в дырки; плечи у него подрагивали.

— Все изменилось, я знаю. Я не дурак, мальчик. Понимаю, что ты тоже меня ненавидишь. Понимаю.

[Смех из телевизора.]

— Видел твою мать две недели назад. Отдал ей ключи от ячейки на складе. Не пойму, чего она так телилась — забрала бы сразу свои манатки, и дело с концом. В Оклахоме так не принято. — Он замолчал. Сделал еще один несуществующий глоток. — Я тебя на ноги поставил, Трев. Это я сделал.

— От тебя дерьмом воняет, — с каменным лицом сказал Тревор.

— Что? Что ты сказал?!

— Говорю, ты воняешь как дерьмо, чувак. — В свете телеэкрана лицо у Тревора стало серым, а шрам на шее остался, каким был, темно-красным, он никогда не менял цвет. Шрам у него с девяти лет; его старик в припадке выстрелил из гвоздепистолета в дверь, и эта штука срикошетила.