Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Это одноразовый орган, через который питательные вещества, гормоны и отходы передаются от матери к плоду и обратно. То есть плацента — это своего рода язык, может, первый, на котором мы говорим, настоящий материнский язык. В четыре-пять месяцев плацента моего брата полностью сформировалась. Вы с ним говорили, строя фразы из крови.

— Знаешь, он приходил ко мне.

Дождь перестал. Небо — пустой сосуд.

— Кто приходил?

— Мой мальчик, приходил ко мне во сне примерно через неделю после операции. Сидел у меня на пороге. Мы поглядели друг на друга, а потом он отвернулся и ушел по аллее. По-моему, он хотел посмотреть, какая я, его мама. Подумать только, я была совсем девчонкой.

Когда я учился в колледже, на лекции, посвященной «Отелло», профессор сделал отступление. Он сказал, что, по его мнению, гомосексуалисты имеют врожденную склонность к нарциссизму и неприкрытый нарциссизм может быть признаком гомосексуальности у тех, кто пока не принимает свои «наклонности». Хотя я ужасно рассердился на него за такие слова, эта мысль все крутилась у меня в голове. Что, если много лет назад я хвостом ходил за Грамозом по школьному двору, просто потому что он был мальчиком, а значит, моим отражением?

Даже если и так, что в этом плохого? Глядя в зеркало, мы не просто ищем красоту, какой бы ускользающей она ни была. Мы хотим убедиться, что существуем. Что наше тело, за которым идет охота, не уничтожено, не выпотрошено. Видеть себя собой — это спасение. Те, кому никогда не отказывали, едва ли поймут.

Я читал, что красота требует повторения — так сложилось исторически. Мы множим то, что находим эстетически приятным: вазу, картину, чашу, поэму. Мы воссоздаем предмет, чтобы сохранить его, продлить его существование во времени и пространстве. Любоваться тем, что нравится, — фреской, пылающей на закате снежной шапкой на вершине горы, мальчиком с родинкой на щеке — значит воссоздавать этот образ, продолжать его в своем взгляде, множить его, продлевать. Когда я смотрюсь в зеркало, я создаю реплику самого себя для будущего, в котором меня, может, не будет. Да, от Грамоза тогда мне была нужна вовсе не пицца, а повторение. Он угостил меня, и этот жест сделал меня достойным щедрости, а значит, видимым. Я хотел растянуть ту щедрость, вернуться к ней.

Мама, запятая неслучайно похожа на эмбрион — изогнутый значок, говорящий о продолжении. Все мы когда-то появились у матери внутри, то есть, изогнувшись во чреве, множились, и множились, и множились. Заметь: то, что мы живы, прекрасно само по себе и достойно повторения. Что дальше? Что, если мое самое большое достижение в жизни — это умножение жизни?

— Меня сейчас стошнит, — сказала ты.

— Что?

— Меня сейчас стошнит. — Ты вскочила и побежала в туалет.

— Ты серьезно? — я ринулся следом.