Крамола. Книга 2

— Ты же, батюшка, тяжелый, не дави меня, — пожаловалась она. — Дай вздохнуть-то…

Стрелки курили, щурились на солнце. Винтовки держали на коленях, ждали момента. Рассиживаться долго на морозе было ни к чему: вспотевшие спины пробирал холодок. Мать Мелитина поглядела на них из-под собачьей лапы, прижалась к горячей, мягкой груди, втягивая целительное тепло.

— Батюшка, защитник мой, да тебя Господь послал, — пробормотала она, обнимая собаку. — А горячий-то… Не заболел ли?

Сенбернар не понимал, что с ним происходит. Снег под лапами уже протаял до земли…

Андрея арестовали далеко от дома, на омском вокзале: хотел еще дальше уйти — не поспел. Взяли его как бродягу-странника, не имеющего документов и места жительства, препроводили в милицию и посадили в камеру к таким же грязным, заросшим людям в рванье. Ожидая разбирательства, он сидел под сырой стеной и откровенно разглядывал пестрое население камеры. Глаз цеплялся за спрятанные под бородами и бровями лица в лишаях и струпьях, за руки в красных экземных пятнах, за остатки крестьянской и городской одежды. Народ сидел угрюмо, самоуглубленно, и Андрею вдруг подумалось: сколько же таких, как он, ряженых, поневоле блаженных среди этих людей? Сколько судеб сейчас решится, сколько жизней потечет вспять!

И еще подумал, что тут, в камере, наверняка есть «подсадная утка», потому и молчит знающий, бывалый народ. Скажи лишнее слово, и вместо положенных три года десять намотают, а то и больше. Молодой парнишка в женском жакете и кепке с «нахлебником», по виду вор, но сельского рода, перехватил взгляд Андрея, выпучил брезгливые глаза, подмигнул:

— Чего пялишь зенки? Эй, мужик?

Андрей промолчал и отвел взгляд. Парнишка не унимался, откровенно тоскуя.

— Хочешь, песенку спою? Про вашу жизнь?

И, не дождавшись ответа, вынул спичечный коробок, приладил спичку и, отщелкивая ритм, запел:

На деревне расставания поют,

Провожают председателя в нарсуд,

Всей деревней насушили сухарей,

Возвращайся, председатель, поскорей,

Возвращайся поскорей…

— Заткнись, — посоветовал человек с завязанным грязной тряпкой глазом. — Без тебя тошно…

Парень лишь рассмеялся и добавил горечи в голос.

Ты скажи нам, через сколько тебя ждать.

Интересно, где ты будешь отбывать.

Отвечает председатель им в ответ:

Ждать меня придется, девки, десять лет,

Ждать придется десять лет…

Одноглазый человек молча придвинулся к песеннику и ударил в лицо. Кровь брызнула из разбитого носа, окропила руки и колени. Парень медленно утерся рукавом, но стерпел, лишь глаза чуть сузились и вновь распахнулись.

— Ну хочешь, про твою жизнь спою? — предложил он с прежней веселостью. — Я всякие песни знаю.

В камере притихли, перестали дышать. Одноглазый, похоже, что-то означал тут для всех.