Крамола. Книга 2

Сенбернар лег, накрыв собой человека, обнял лапами и принялся вылизывать коченеющее лицо. Так он приводил в чувство. Ему никогда не приходилось спасать людей, однако он знал, что нужно делать. Лишь единственного не мог он предусмотреть, неспособен был осознать своим собачьим умом и чутьем, что, отыскивая человека для спасения, он вел за собой его же смерть.

Притомившиеся и разгоряченные ходьбой стрелки остановились неподалеку на взгорке, сняли лыжи, умылись снегом.

— Фу, стерва! — вздохнул тот, что воспитывал собаку головней. — Далеко упорола… — И окликнул товарища, присматриваясь к собаке: — Она что? Жрет ее, что ли? Глянь! Вот зараза! Грызет!

Другой стрелок не поленился, подошел ближе, засмеялся:

— Да нет, пока облизывает!… Во! Да бабенка-то живая вроде! Шевелится!

— Ну дак чего стоишь? — откликнулся товарищ.

Стрелок снял винтовку, повел стволом влево, вправо, растерянно опустил.

— Пес мешает! Зацеплю!

— Так сгони!

Выстрел в небо отозвался эхом в заледеневшем мире. Сенбернар вскочил и, не покидая человека, гулко залаял.

— Бей! — скомандовал тот, что сидел на снегу. — Под ноги ему!

Стрелок вновь вскинул винтовку, поприцеливался и вдруг заявил:

— Не могу. Боюсь!

— Тьфу, мать т-твою… — выругался первый и, выдернув винтовку из снега, пошел к товарищу. — Глаза на что дадены?

Он остановился в пяти саженях, присел, приложился щекой к морозному ложу, однако сенбернар в это время лег на человека, закрыл его своим телом и, забрав в пасть одновременно обе иссохшие, тоненькие руки, валял их, осторожно мял зубами и языком — грел.

— Вот погань! — изумился стрелок и зашел с головы. — Счас…

— Ой, гляди, не зацепи псину! — испугался его товарищ. — Башку снимут…

Рука стрелка дрогнула в последний момент. Пуля вспорола снег возле головы и ушла в мерзлое тело земли. Сенбернар выплюнул руки и заорал по-медвежьи, широко разевая пасть. Скошенные книзу уголки глаз выпрямились: человеческое возмущение и растерянность сверкали в этих глазах.

— Не подходи, порвет еще! — предупредил стрелок-недотепа.

— Дак чего делать-то? На себе ее, что ли, переть? И так наломались!

— Давай покурим, может, бросит, отойдет…

Они сели в снег, свернули самокрутки, с удовольствием закурили. Собака чуть успокоилась и вылизывала теперь тоненькое горлышко человека. Кожа на глазах розовела, наливалась кровью и оживала. Наконец светлый клубок, висящий над человеком, опустился вниз и вошел в тело. И оно дрогнуло, движения стали осмысленными. Поднялись безвольные руки.

— Собака-собака, — проговорил человек. — К добру ль ты мне снишься или к худу?"

"Сенбернар заскулил от голоса, обрадовался. Мать Мелитина села, огляделась, однако собака приподнялась и обняла лапами за шею, чуть не уронив обратно в снег.