На краю

Через полчаса питерцы ввалились на Комаровскую улицу, дом сорок восемь, в сыскное отделение, и сдали грабителей на руки Мартынову. Тот даже не удивился, а стал оприходовать фартовых. Причем сразу же опознал главаря:

— Ба, Кувалда! Допрыгался, хорь бесхвостый. Говорил я тебе — уезжай из Владивостока, ан нет. Теперь посиди в арестантских ротах. На статского советника напасть — надо было додуматься!

Кувалда после трепки имел жалкий вид, и Лыков решил попытать счастья:

— Сергей Исаевич, дайте я его допрошу. Пока он мягкий.

Мартынов как опытный сыщик тут же сообразил, что питерец прав, и отвел ему свой кабинет.

Атаман сидел на табурете и вытирал рукавом кровь из разбитой губы. На Лыкова он смотрел без особого страха, но и без гонора. Получится ли сломать такого с ходу? Алексей Николаевич велел подать арестанту чая, а сам сел изучать его учетную карточку. Малясов Агафон Нефедов, из ссыльных крестьян, сорок четыре года. Отбыл девять с половиной лет каторги на Сахалине за разбой. Вышел на поселение в девятьсот шестом, приписан к крестьянам Приморской области Ольгинского уезда Цемухинской волости и села год назад.

Этим допросом Алексей Николаевич потом долго гордился. Действительно, он проявил настоящую интуицию, без которой нет хорошего сыщика. Вдруг, ни с того ни с сего, повинуясь только что пришедшей в голову догадке, Лыков спросил:

— Скажи-ка мне, Агафон Нефедыч, кто у вас в городе китайцев режет?

И Малясов ответил без раздумий:

— Раньше-то ему прозвище было Христосик. А теперь, сказывают — Чума.

— Христосик? Что за кличка такая странная?"

"— Да он, ваше высокородие, смолоду был тихий да на кость тонкий. Я ведь его по Сахалину знаю. Папаша его в каторге сидел, там его и зарезали, к слову будет сказать…

— За что?

— А за борзость. Казацкого сословия был папаша, много о себе представлял. Я-де урядником был, у меня мядаль за китайский поход… С хунхузами сцепился. А хунхузы — такой народ, с ними в каторге никто не связывался. И зарезали бывшего урядника.

— Понятно. А что сын, он тоже в тюрьме сидел?

Кувалда пожал плечами:

— Может, и сидел. Опосля. Там, на Сахалине, он был еще малолетний. Ну, пристроили парня к делу, там всем применение найдут. Наводчиком стал, на стреме стоял. Оталец[22], одним словом.

Сыщик стал задавать уточняющие вопросы:

— Это было перед войной с японцами?

— Ага.

— В каком округе?

— Да в Александровском посту, в самой сахалинской, стало быть, столице.

— Отца зарезали, а сын сделался отальцом… Сколько годов ему тогда было?

Бандит задумался:

— Дык… двенадцать, надо полагать. Может, тринадцать.

— Где он жил? При матери?

— Не, ваше высокородие, матери уже не было, сирота был Христосик. Жил в приюте, а воровать ходил в Ново-Михайловку, там их шайка квартировала.