На краю

Первым делом его засекретили от других полицейских за вычетом Крамарчука — на всякий случай. Насников поехал в штаб бригады, а сыщики решили прогуляться по окрестностям. Надзиратель вызвался в проводники.

Никольск-Уссурийский удивил питерцев. Это сначала он им не глянулся. А присмотревшись, они изменили свое мнение о городе. Электрическое освещение, несколько больших магазинов, четыре гостиницы, два достойных ресторана. В последних густо сидели железнодорожники вперемешку с купцами, и изредка — офицеры.

— Это что, у нас собственное пиво варят, лучше, чем во Владивостоке, — патриотично заявил Крамарчук.

— Будет вам, Михаил Макарыч. Так уж и лучше!

— Завода Дворжака точно лучше. А Вержбовского — на любителя. Хотя его «Бок-бир» многие хвалят… Я лично предпочитаю первое. И то сказать: в областном городе издают две газеты, а у нас четыре! Да журнал в придачу.

Гости поужинали в ресторане «Северный» на Мичуринской улице, угостив и надзирателя. Тот выпил чуть лишнего и ударился в воспоминания:"

"— Сейчас что, сейчас служить можно… А я пришел в полицию десять лет назад — вот тогда было страшно. Как старатели с приисков в город придут — хоть на улицу не выходи. И Сучанские каменноугольные копи на зиму закроют, людям опять негде приткнуться. И начинают они кормиться разбоем… В месяц до десяти убийств! Особенно в Железнодорожной слободке шалили. А мост через Раковку, по-возле станции? Там даже днем резали. Ночью полицейский пост двумя солдатами усиливали, но они и втроем боялись от будки удаляться, прохожих убивали чуть не на их глазах. Сахалинцы выходили на поселение, ехали сюда и сбивались в банды. Жуть! На поезде вырвутся в Артур или Харбин, даже и во Владивосток, зарежут кого хотят и сюда укрыться. Ищи тут. Слышали, может, как четверых повесили за такие проделки? В девятьсот третьем году, я их и поймал с товарищами. Не люди были — звери. На станции Иман убили почтово-телеграфного чиновника Веслонова вместе со всем семейством, детишек покромсали. А в Харбине — семью аптекаря Мееровича, тоже четверых, с маленьким.

— Мы сейчас похожего ловим, — проговорился Азвестопуло. — Он садист, мучает жертв и дрожит при этом от удовольствия.

— Да? Ну, ну…

Хмель с надзирателя как ветром сдуло. Он посерьезнел и перешел на сельтерскую. Потом спросил:

— С ним еще Большой Пантелей?

— Да.

— Он о прошлом годе на спор поднял в депо колесный стан. А в нем двадцать пудов весу! Как же мы его брать будем?

Грек кивнул на шефа:

— Алексею Николаевичу поручим, он специалист по таким здоровякам.

— Неужто?

В глазах надзирателя появилась смертная тоска. Был конь, да изъездился, понял Лыков. И ободрил уставшего от неблагодарной службы человека:

— Вы, Михаил Макарыч, будете в арьергарде. С конницей прискачете.