Багровые ковыли

Кольцов лег на жесткую, устланную куском сукна лавку. Ну на минутку… Жестяная лавка вводила в сон пуще, чем мягкая кровать. Запахи обволакивали.

К счастью, разбудил Грец.

– Товарищ комиссар, – сказал он, отворив тяжелую, скрипучую, бочкообразно выгнутую дверь. – Тут внизу селяне, беженцы.

Он как-то странно скривил рот, усмехаясь. Его широкое, крепкоскулое, очень жесткое лицо не было создано для улыбок.

– У одной в мешке порося. Умное порося, зараза. Не визжит, а только бултыхается.

– Как – что? – удивился Грец. – Экспроприировать его для нужд голодающих красноармейцев. На площади костерочек, вертел – это мигом.

Он вздохнул и звучно проглотил слюну.

– Отставить, – сказал Кольцов. – Не хватало только в монастыре шум поднимать. И вообще… Кашей наедимся.

Грец покачал головой и исчез. Пламя свечи возмущенно заколыхалось.

Монахи спроворили кулеш в полчаса. И, удивив Кольцова, влили туда, в казан, добрую кружку подсолнечного масла.

Иеромонах Еремий, приведя всех в трапезную, сказал:

– От подношений мирян толика. Вижу, оголодали вы. И ведете себя богобоязненно, уважаете монастырь. Даже удивительно.

Он скороговоркой, единым духом, прочитал молитву на вкушение пищи:

– Очи всех на тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении: отверзаеши Ты щедрую руку твою и исполняешь всякое животно благоволения…

Кое-кто из белорусов, таясь в сумерках, быстренько перекрестился в ответ.

Постукивая деревянными ложками о большие монастырские миски, красноармейцы вдоволь нахлебались кулеша, попили чайку с лепешками, испеченными опять же на растительном масле, сытными. Они готовы были заснуть тут же, за столом.

Но «штаб» не дал. Максим Пенелевич, вытирая рот грязным рукавом, отобрал дюжину наиболее крепких хлопцев и скомандовал:

– За разводящим – по одному! Винтовки на плечо! Надо сознательность иметь: товарищи стоят на постах, не жрамши.

И, выведя всех на брусчатку, добавил:

– Щипли себя за нос, бей кулаком по личине физиономии! Но не спи. Заснешь втишку – проснешься в трибунале.

Едва успел Пенелевич привести смену караульных в трапезную – ребят зашатало от запахов съестного, – как у монастырских ворот раздалось несколько выстрелов и затем прозвучала короткая пулеметная очередь. Кольцов и Пенелевич бросились на звуки стрельбы.

Если двор монастыря слегка светился от обилия беленых стен, то ворота открывались как будто в преисподнюю: зеленая густая темень, и над ней щедрыми щепотками разбросаны созвездия. Но красноармейцы, видимо, уже хорошо присмотрелись в ночи.

– Так что… ето… – шмыгая носом, доложил старший караула. – Казаки или ети… из «дикой дивизии». По-над дорогой видно – бурки торчат, на головах папахи. Двое попереду, а скольки их там всего – не ведаю.