Бумажный занавес, стеклянная корона

 – Ты же знаешь, я человек мирный и порядочный. Максимум, романчик легкий могу завести на стороне…

Никита игриво подмигнул жене.

– За романчик я сама тебя убью, – очень спокойно сказала Анжела.

И быстро отвернулась, потому что эта чертова судорога, кажется, снова перекосила ей щеки.

Никита за ее спиной молчал. Озадаченно? Испуганно? Сердито? Анжела, обычно слышавшая оттенки его молчания не хуже голоса, на этот раз не могла разобрать, о чем он думает. Она многое бы отдала за то, чтобы напротив нее было зеркало, в котором можно было бы видеть его лицо.

Но зеркала не было.

Позади раздался какой-то шорох.

– Чуть не забыл, – Никитин голос звучал очень ровно, слишком ровно, как ей показалось. – Ты ничего у меня не брала?

2Когда Татьяна Медведкина вплыла в комнату походкой от бедра, Бабкин с Илюшиным на несколько секунд потеряли дар речи. А заодно и зрения, поскольку короткое черное платье балерины было густо усыпано стразами. Тоже черными. Что не мешало им сверкать и переливаться до того ослепительно и радостно, словно каждый хрустальный камешек персонально отмечал кончину Джоника.

В этом платье Татьяна пугающе напоминала раскормленного черного лебедя, только что вынырнувшего из воды и сияющего в лучах заката. Образ удачно дополняли розовые домашние туфли с пушистыми помпонами, украшавшие голые ноги балерины.

– Я не могла не надеть траур, – скорбно сказала Медведкина, присаживаясь на краешек кресла и теребя в руке носовой платок. – Бедный, бедный Джоник. Знаете, как сказал великий поэт: «Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка!»

Она слабо улыбнулась и наклонила голову, точно прислушиваясь к эху собственных слов.

– А дальше? – спросил Илюшин.

Татьяна взглянула на него укоризненно, как на человека, допустившего вопиющую бестактность.

– Вы не знаете Брюсова?

– Кто же не знает старика Брюсова! – всплеснул руками Макар. – Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты!

– Это не Брюсов, – не совсем уверенно возразила Татьяна. – Он такого не писал.

– Нет? Вот сволочь, – прочувствованно обругал поэта Илюшин."

"Бабкин пожалел, что между ними нет стола. Привычка незаметно пинать Макара во время его непринужденных бесед со свидетелями укоренилась в Сергее пару лет назад и, по его мнению, периодически приносила плоды. Хотя шамбарьер, конечно, был бы эффективнее.

– Ну хорошо, – смирился Илюшин. – Тогда вернемся к покойному Баширову. Как выразился один сочинитель, духи ада любят слушать эти царственные звуки.

– Мне тоже невероятно нравилось его пение! – оживилась балерина. – Такой талантливый мальчик! Такой многогранный! Невыносимо думать, что его больше нет с нами!

Она поднесла платок к глазам и промокнула выкатившуюся слезу.

– Где вы были, когда его убили? – спросил Макар.