Красный, белый и королевский синий

Наконец все заканчивается, и, перенеся мучительные страдания, Алекс все же остается жив, а это уже что-то. Мать забирает у него последнюю анкету и кладет листок в конверт с остальными документами. Отложив его в сторону, она снимает очки.

– Итак, – произносит Эллен. – Дело такое. Я знаю, что многое взвалила на тебя. Но я делаю это, потому что доверяю тебе. Ты тупица, но я тебе доверяю, так же, как доверяю твоим суждениям. Много лет назад я пообещала, что никогда не заставлю тебя быть тем, кем ты не являешься. Поэтому, как президент или как мать, я не стану запрещать тебе видеться с ним.

Она делает паузу в ожидании от Алекса подтверждающего кивка.

– Но, – продолжает Эллен, – все это охренеть как серьезно. Это не просто какой-то твой одноклассник или интерн. Ты должен долго и основательно надо всем подумать, потому что ты подвергаешь себя, свою карьеру и, кроме всего прочего, эту кампанию и всю администрацию большой опасности. Я знаю, что ты молод, но такое решение – одно на миллион. Даже если ты не останешься с ним навсегда, если люди узнают обо всем, это пристанет к тебе навечно. Поэтому тебе необходимо понять, тянут ли твои чувства к нему на понятие «навечно». И, если нет, то оборвать все к чертовой матери.

Она кладет руки на стол перед собой, и между ними сгущается тишина. Алекс чувствует, как в горле образовался ком.

Навечно. Невероятно сильное слово, к которому он собирался прийти только лет через десять, не меньше.

– Кроме того, – добавляет мать. – Мне очень жаль, милый, но я отстраняю тебя от участия в кампании.

В мгновение ока Алекс возвращается к суровой реальности. Живот резко сводит.

– Подожди, не надо…

– Это не обсуждается, Алекс, – говорит Эллен. На лице ее действительно читается сожаление, но стиснутые зубы ему слишком хорошо знакомы. – Я не могу так рисковать. Ты слишком близок к солнцу. Мы скажем прессе, что ты решил сосредоточиться на других вариантах развития своей карьеры. Я попрошу, чтобы до конца недели твой стол освободили.

Она протягивает ладонь. До Алекса наконец доходит.

Сунув руку в карман, он достает оттуда значок кампании. Первый артефакт за всю его карьеру – карьеру, которую он умудрился развалить за несколько месяцев. Он отдает его матери.

– Ах да, и последнее, – говорит она, роясь в бумагах. Ее тон вновь приобретает деловой оттенок. – Я знаю, что в школах Техаса нет полового воспитания от слова «совсем» и мы не касались этой темы в своих разговорах, в чем, разумеется, моя вина. В общем, я просто хотела убедиться, что ты знаешь о том, что необходимо использовать презервативы даже несмотря на то, что ты…

– Да, спасибо, мам! – почти кричит Алекс, спешно покидая комнату.

– Подожди, дорогой, – бросает Эллен ему вслед.