Король медвежатников

— Ты болен бесом, мой друг, его нужно изгнать, — ласково увещевал художника епископ. И, посмотрев на монаха, продолжавшего безмолвно стоять в дверях, произнес: — Проводи художника, а то он не найдет один дорогу.

— Ваше преподобие, как же так? — воскликнул Марсель. — Вам не понравились мои картины? Я могу нарисовать вам другие… Лучше!

Епископ уже не слушал Марселя, опустившись на колени перед распятием, он негромко стал читать молитву.

Руки у монаха оказались крепкими. Ухватив левой рукой за шею, а правой вывернув кисть, он уверенно вел Марселя по коридору. Спустились в подвал. В лицо дохнуло плесенью. Где-то совсем рядом мерзко и тонко пропищала огромная крыса, а у лестницы тускло горел фонарь, бросая копоть на серые отсыревшие стены.

— Вот это теперь твой дом! — втолкнул монах художника в одну из распахнутых дверей и с громким стуком задвинул засов.

— Я ничего не сделал! — барабанил кулаками в дверь художник. — Я рисовал картины для папы римского Иннокентия III, отпустите меня! Я ни в чем не виноват!

Монах приостановился, посмотрел через плечо на закрытую дверь и, перекрестившись, пошел вверх по каменной лестнице.

Старый подвал хранил в себе немало зловещих тайн.

Рамку для «Мадонны» епископ Эде де Сюлли распорядился заказать из мореного дуба. Темный цвет хорошо контрастировал со светлыми яркими красками, которыми было выписано лицо женщины. Для сцены из Страшного суда подошла рама из липы. И светлый цвет лишь оттенял мрачноватые сцены потустороннего бытия.

Епископ отошел на несколько шагов и, прищурившись, осмотрел картины. У художника, несомненно, был великий дар, что признал бы даже самый предвзятый зритель. Ишь ты, а чертей-то каких нарисовал! Вместо глаз — полыхающие угольки, и взирали они с полотна так, как будто намеревались пошуровать в душе раскаленной кочергой. И вместе с тем картины выглядели настолько живыми, что казалось, будто котлы с грешниками установлены в углу монашеской кельи.

Стараясь отделаться от наваждения, Эде де Сюлли приблизился к полотнам вновь и провел по холсту рукой. Видение пропало. Под пальцами обнаружилась только неровная поверхность краски.

Черти с оскаленными физиономиями оставались все в тех же позах, а грешники с вытаращенными от ужаса глазами смотрели на своих мучителей.

Неожиданно во дворе послышался шум, и пронзительный женский крик потребовал епископа.

— Брат Себастьян, — повернулся епископ к монаху, стоящему в дверях, — иди узнай, что там происходит.

— Хорошо, ваше преподобие, — произнес, поклонившись, монах и тотчас удалился.

Через минуту он вернулся.

— Ну что там? — спросил епископ.

— Какая-то женщина просит вашей аудиенции.

— Она жена того самого художника, что приходил к вам сегодня утром.