Константа

 — Жень, не обижайся, но мне нужно побыть одному пару минут. После я зайду, заберу документы и телефон. Приеду ночью и напьюсь. Если можно… один.

Да, разумеется. Молча затушила сигарету.

* * *— Соболезную, — первые мои слова, когда я, с щедрой долей алкоголя в крови, переступала порог квартиры поздним вечером и столкнулась с обувающимся Аркашей, тоже с щедрой долей алкоголя, как и его родной брат. И Анохин. Час назад позвонивший мне, сидящей на кухне Данки в тот момент. Только Кир, подпирающий спиной стену напротив обувающегося Аркаши, кажется, был трезв.

Младший кронпринц, которого ожидал Кир, чтобы отвезти его к жене и дочери, поднял на меня взгляд, вставая с пуфа. Изумрудное пламя в глазах ровное, как и у остальных, стоящих чуть поодаль и провожающих его, едущего к своей семье. Ровный, спокойный взгляд мне в глаза. Его сдавала только легкая бледность кожи.

— Спасибо. — Отозвался он, кратко и вежливо улыбнувшись. Прикрыл на мгновение глаза, когда перешагивал порог вслед за Киром и почувствовал мои пальцы вскользь и незаметно для остальных на своей кисти."

"Саня выносливее. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Он отозвался положенной благодарностью на те же мои слова, сказанные ему там же, в коридоре, прежде чем я села на пуф, а Анохин сделал шаг вперед, чтобы присесть на корточки возле меня и отстранить мои пальцы, потянувшиеся к ремням танкеток. Саня отозвался ровнее, хотя, может, печати побоев на его лице, ставшие сегодня ярче и явно болезненнее, тому виной… Но я поняла, что нет, что у него разнос и неопределенность от случившего глубже, потому что Костя не отпустил его домой. Потому что, когда они пошли вдвоем курить, Костя попросил подготовить гостевую спальню. Потому что они сидели еще больше часа на кухне вдвоем в компании виски и коньяка. На самом деле, это жутко — видеть скорбь людей по тому, кто подарил им столько поводов для ненависти. Страшно, потому что по человечески, а человек помнит не только боль…

И пока они сидели на кухне, я утирала слезы, сжавшись калачиком на постели, думая, как это страшно, вот это чувство, что начинаешь лучше жить и при этом осознании внутри паршиво. Нет торжества и радости, и самый ужас в том, что этому нужно учить потомков… Горечи побед, потому что ты человек, и ты должен помнить все, а не только поводы для ненависти…

Два дня почти на автомате. Востроногий шеф как-то сбавлял обороты. Наверняка, все в курсе смерти Костолома. Данка, ювелирно точно дергающая меня на обед и интуитивно подстегивающая то серьезными, краткими и циничными репликами, то напоминанием, что мужикам в этом мире тяжелее и должны быть наготове брандспоинты и ружья, держала в равновесии меня, удерживающую в равновесии Анохина.