Константа

— Я давлю на твою отсутствующую жалость, не мешай, — пожурил меня Костя, закрывая крышкой нашего почти неизменного третьего помощника в плотских утехах и откладывая его на столешницу. О которую оперлась ягодицами, полуприсев и притянув его за ремень к себе.

Одной рукой расправлялась с бляшкой и его одеждой, второй, перехватив за предплечье его правую руку, приближала пальцы к своей шее, накрывая их своими, подсказывая сжать так же, как сжимала его эрекцию."

"В плавленом золоте глаз снова то, непередаваемое, что подсвечивается огнем полухищности, когда он дает себе свободу, сжимая пальцами шею и его лицо неуловимо меняется. Становится иным из-за выражения глаз, быстро полнящихся неукротимостью, опаляющим жаром. И оно крепнет и становится выраженнее, согласно увеличивающемуся ритму моих рук по его эрекции, и этот жар плавил оковы его самоконтроля. Он не отводил взгляда от моих глаз. Загорался быстро, дыхание учащалось и его улыбка такая… это всегда отзывается в горячеющей крови, отзывается в нутре и уходит в него токсином, травит, и делает это мощнее, когда происходит чуть удушение, уводящее дыхание в безмолвный срыв. Золото глаз густело, в нем вихри и зачинающийся горячий хаос. Дикий, бесконтрольный, отзывающийся на движения моих пальцев и требующий еще. Осыпался янтарными осколками его самоконтроль, слабел железобетонный контроль над личностью, и он смотрел только в глаза, стремительно пьянея от того что видел. От моего безотчетного прикуса нижней губы, от рефлекторной попытки поддаться к его губам и снова чуть удушение, тормозящее и отравляющее кровь. Обоим.

Он не отпускал взглядом мои глаза, не скрывал, как сильны ощущения и как они нарастают, как испепеляют его рациональность — удушение отчетливое, одновременно с первыми каплями на пальцах. Склонилась вперед, подбородок ниже и разомкнув губы, не отрывая от него взгляда, выпустила слюну себе на ладонь и снова пальцами по стволу, горячему и пульсирующему, как и все, что было в нем.

Он уже находился почти на срыве — ошибался с дыханием чаще, не моргал почти, пропитываясь тем, что во мне, загораясь от этого, с ума сходя и сорвался полностью — кровь отлила от лица, сильно сжал челюсть, откидывая голову назад и стиснув мое горло до боли. Ногтями трезвяще впилась в его кисть, заставляя ослабить хват, чтобы успеть врезаться коленями в паркет и обхватить губами, взять глубоко, чувствуя, как едва не обжигает горло горячими вязкими струями, пока он впился пальцами в столешницу за мной с такой силой, что отчетливо донесся скрип дерева, пока его разбивало сумасшедшим цунами дрожи и он не мог толком вдохнуть — постоянно в срыв новой волной.