Конго Реквием

Она думала, что сразу после ужина все отправятся спать, но, когда они вставали из-за стола, Эрван непререкаемым тоном приказал:

– Идем в гостиную, мне надо кое-что вам сказать.

Гаэль прикусила губу, Лоик заворчал. Ну конечно, Эрван заговорит о наследстве: наличные, спрятанные в Швейцарии, акции разных темных компаний, долевое участие в шахтах, пробитых в отвесных скалах, – самым крутым было выговорить названия районов, где они располагались, – и все это замешено на нелегальных махинациях. Не считая того, что Морван оставил столько же бабок, сколько врагов, – придется выдержать не одно сражение, чтобы заполучить его добро.

Хотя в одном они всегда сходились: в отказе и пальцем прикоснуться к этим залежам. Ни один из них не желал жить за счет зверя – зверя сдохшего и позорного. Но сегодня вечером Гаэль подрастеряла свою решимость. Она забралась в кресло, где сидела до ужина. Пока что все, на что она была способна, – это мурлыкать, глядя на огонь, и слушать.

Внезапно ее охватил новый страх: речь пойдет и о коме Мэгги. Отключать? Не отключать? Такая дилемма предполагала, что придется вывернуть все свое нутро наизнанку, а это было выше ее сил. На кладбище удалось избежать мелодрамы. Неужели вечером от нее никуда не деться?

Но Эрван, конечно же, приготовил им совсем иной десерт:

– Вы никогда не задавались вопросом, зачем я уехал в Африку.

Гаэль вдруг поняла, что погребение было лишь формальностью – настоящие потрясения ждут их сейчас. Стоя у камина, брат заговорил монотонным, почти отсутствующим голосом, не прекращая ворошить дрова в очаге, словно поддерживал огонь в великой топке истины.

На протяжении двух часов, в молчании, нарушаемом только каплями дождя и треском углей, он рассказывал безумную историю происхождения их отца. Они все давно уже подозревали, что Падре не был ни бретонцем, ни наследником династии шуанов, но никто не был готов ни к женщине, обритой во время Освобождения, ни к маленькому мальчику в заточении, ни к развратной матери с вырезанной на лбу свастикой, подвергающей грубому сексуальному насилию собственного сына, а потом умершей и гниющей радом со своим Kleiner Bastard.

Гаэль была оглушена, ее разрывало между отчаянием оттого, что она никогда не понимала отца – и даже не заподозрила правды, – и стыдом за то, что вечно плакалась, она, холеная папина дочка. И в то же время она злилась на Старика, так и не сказавшего ей ни слова, и на брата, который должен был выложить правду сразу после приезда, – по крайней мере, она похоронила бы отца, понимая, что к чему.

Лоик не реагировал. Ему не привыкать: во время семейных сборищ он держался до такой степени в стороне, что часто засыпал в своем углу. Однако в одном сегодня вечером Гаэль была уверена: он не спал.