Конец сказки

Свезло дураку середульнего Волховича из капкана вызволить… или не свезло, тут уж как посмотреть.

Пропадет он теперь в одиночку-то.

– Скатерть-самобранку не потерял там? – вспомнила Василиса.

– Не, вот… – высунул край из-за пазухи Иван. – Тебе нужна, что ль? Бери, коль надобна, мне не жалко…

– Да… нет, не нужна, – махнула рукой княгиня. – Оставь себе.

Ночь эту Иван здесь же и провел, на печи. Неспокойно спал, тревожно. Проснулся ни свет ни заря, дернутый за ногу Василисой.

– Слезай, заспиха, – бросила ему юная баба-яга. – Погребение проспишь.

– Чье?.. – моргнул Иван, сваливаясь на пол. – Вчера ж всех хоронили.

– Всех, да не всех. Самое главное еще осталось.

И впрямь – самое главное осталось. Кащей Бессмертный.

Побежденный, обессилевший – но по-прежнему бессмертный.

Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Не мог колдовать. Но убить его все равно не получалось никак – и никто не понимал, отчего.

Обломки Кащеевой иглы нашли и раздробили в крошку. А эту крошку для верности еще и расплавили. Расколотили в пыль и каменное яйцо – просто на всякий случай. Ничего, кажется, не осталось от Кащеевой смерти.

Только он все едино не умирал.

Князь Всеволод отдал Кащея своим катам и заплечных дел мастерам. Вчера те весь день оттачивали на нем мастерство, уморились уже донельзя – а ничего так и не изменилось.

Кащея вешали. Кащея топили. Кащея потрошили. Кащея рубили на части. Кащея пронзали стрелами. Кащея раздавливали каменными плитами. Кащея травили ядами. Кащея варили в кипятке. Кащея сажали на кол.

Ничто его не брало. Он только смотрел на своих мучителей, да улыбался насмешливо-равнодушно. Изредка ронял словцо-другое – говорить он по-прежнему мог.

Но убить его не получалось, да и боли он явно не чувствовал. Даже поизмываться не выходило толком, даже отомстить за все причиненные беды.

Князь Всеволод узнал откуда-то, что Василиса Премудрая стала последней бабой-ягой, и повелел той явиться пред свои очи. И княжичу Ивану тоже – да чтоб меч-кладенец не забыл прихватить.

Василисе пред очами Всеволода представать не хотелось, но отказывать было чревато. Князь Владимирский сейчас первый на Руси средь владык – даже бабе-яге негоже с ним ссориться.

И она пришла. С Иваном вместе спустилась в подземелье костромского детинца. Глубоким то оказалось на редкость, хоть город и невеличка.

Жарко было. Пять полуголых катов орудовали клещами и черпаками, поливали недвижимого Кащея маслом. Когда тот пропитался им, как гусиная тушка, – целиком сунули в раскаленную добела печь.

Кащей сгорел мгновенно. До костей, до голого скелета. Но каты ничуть тому не порадовались. Ведь уже через минуту кости стали покрываться мясом, снова наросла струпная кожа, мелькнули бесцветные старческие глаза…

Все это тут же снова сгорело.