Конец сказки

 – Всяку хворь с мене совлещи, иже душу мою смущает да плоть порабощает…

– Да что же я тебе сделала-то?!

– Раздражение да свару, худые повторы, мучение да озлобление, язвы да злострадания кто напуском поущал, доли благой меня полишил, всякую припасть во пламень мещу…

– За что-о-о?! – завыла в смертной тоске Яга Ягишна. – За что-о-о?!

– Отныне изречено, всяко лихо совлечено!.. Руби, Ванька!..

И свистнул меч. Княжич Иван, что давно уж подбежал, давно уж стоял сзади, только слов Василисы и дожидал.

А дождавшись – рубанул Самосеком со всей силы.

И отлетела голова бабы-яги середульней.

Одна-единственная теперь осталась на всем белом свете.

– Пошли быстрей! – нетерпеливо окликнул Иван, пронзая случайного псоглавца. – Там Кащей, в той стороне!

– Иду-иду, – кивнула Василиса, обшаривая лохмотья Ягишны. – Секунду обожди…

– Да что там у тебя такое?! – крикнула Синеглазка, рубясь сразу с двумя татаровьями.

И секундой спустя ее лик просветлел. Она достала что-то у старухи из-за пазухи, сунула к себе, поднялась на ноги… и тут издали донесся истошный, болезненный вопль:

– Му-уромца-а уби-и-или-и-и!..

– Не трогай его! – окликнул ледяной голос.

Кащей Бессмертный… вздрогнул. Очень медленно повернул голову – и уставился на ту, кого давно уж не чаял увидеть.

– Василиса, – бесстрастно произнес он. – Ты жива.

– Удивлен, муженек? – криво улыбнулась княгиня. – Рад ли мне? Или все-таки огорчен?

Кащей молча смотрел. В его глазах что-то мелькало. Едва заметное, почти неощутимое – но все же отдаленно похожее на живое чувство.

Похоже, присуха все еще действует. Сильна Симтарин-трава!

Василиса выдохнула. Втайне она опасалась, что чары давно рассеялись, и сейчас Кащей ее просто убьет. Как Бурю-ягу когда-то убивал – без сожалений и колебаний.

Но он ее не тронул. Стоял над умирающим князем Глебом – и медлил. Ничего не делал.

Подбежавшие следом Иван и Синеглазка застыли у левого и правого плеч Василисы. На Кащея они взирали с ужасом, с омерзением. Ни тот, ни другая раньше его не встречали – и не представляли, какой он гадкий.

Василиса тоже испытала брезгливость. В одежде ее супруг смотрелся еще туда-сюда, по-своему даже величественно. Но нагишом, во всем своем древнем безобразии…

Из всего носимого на царе нежити осталась только корона. Бесхитростная, из простого железа, она по-прежнему венчала голую плешь.

Иван поднял меч. Синеглазка – саблю. Свободные же руки они сомкнули за спиной Василисы – и от Кащея это не укрылось.

– Что там у вас? – разомкнул губы он.

– На меня смотри! – крикнула Василиса, растопыривая пальцы.

С них слетели Перуновы молоньи. Хлестнули Кащея, окутали его белым вихрем – и затрясся старик в короне, задрожал, как в смертельном ознобе.

Да только не было ему больно. Тряхнуло только.