Антология советского детектива-30. Компиляция. Книги 1-20

Но это дело хозяйское, к тому же ремесло твое обязывает, как не понять. А я вот деньги принес. Так-то... Оно, конечно, я доверия не требую и прав таковых не имею. Утерял его, доверие-то, все война, поди она к лешему. Только за те промашки отбыл я сполна. Горя, что хлебнул, не увезешь в коробе. Откроюсь тебе, было время, когда из немецкой-то неволи в свою попал, лютел здорово. Хотя и понимал, никто в эту самую РОА[31] меня не тянул. Выжить хотелось, да и другое мыслилось. Винтовку получить и — в лес. И коль такого не случилось — еще неясно, моя ли то вина. А раз сполна отсидел, значит, государством прощенный. И сегодня тебе в открытую заявляю: нет у меня к нему претензий...

Многое Савелий передумал, пока с кордона в поселок вышагивал. Вроде бы и племяш родной Леха, да и самого еще порой обида сильнее хмеля пьянит. За что десять лет в колониях мыкал? За то, что в плену сломался, пожить еще захотелось, а потому и сделал перед строем два роковых шага. А когда ответ держать пришлось, уже не доказать было, что к партизанам стежку искал. Не верили. Раз добровольно в услужение к немцам пошел — предал Родину в трудную минуту. Какие могут быть объяснения...

Молчал Савелий. Не торопил его Лапочкин, понимал: есть причины к такому разговору, а душу выворачивать наизнанку всегда нелегко. Перебирал участковый хрустящие червонцы, пришлепывал губами.

— Триста шестьдесят вроде.

— Вот я и говорю, что триста шестьдесят. Не сомневайся в этом, заноси в протокол.

— Ты мне, ядрен корень, дело толкуй, а протокол — моя забота, бумаги при случае хватит.

Скользнула тень по лицу Савелия. «Не зря ли зашел — себя вконец растревожил?»

— Я и толкую. Денежки эти не мои, и не тебе их одалживаю, а возвращаю по принадлежности, государству. Евоные это деньги, по-другому не может быть,

Насторожился при этих словах участковый, даже ладонь к уху приставил, взгляд острый, пытливый. А Савелию, и правда, будто полегчало ему от малого признания, еще многое сказать захотелось.

— Так вот, нет у меня претензий к государству и пакостить я ему никому не позволю, будь хоть это и мой родной племяш.

— Та-ак, — протянул Лапочкин, пытаясь уловить смысл в бессвязной исповеди Савелия, и, как всегда бывает в таких случаях, ухватился за последнюю фразу.

— Говоришь, и родному племяннику не позволишь?

— Выходит, так. Деньги эти он дал мне на справу да на водку. Только что эти деньги? Жалкая кучка! Углядел я, пока он в беспамятстве был, рюкзак у него этим товаром под самую завязку набит. Такую кучу заработать, пожалуй, жизни не хватит, а у Лехи, племяша моего приблудного, этой жизни на воле — с воробьиный носок. Вот и думай, где взял.

Совсем разволновался Лапочкин, подтянул поближе лист бумаги, да и забыл про него.