Антология советского детектива-16. Компиляция. Книги 1-20

Кропотливый труд завершен. Рассказывая волнующую, полную драматизма историю Холодова, сожженное письмо приподнимало завесу над причиной его трагической смерти.

Холодов писал:"

"«Почему столько лет я молчал? Самый взыскательный судья человека — совесть много раз подсказывала мне признание, но мне казалось, что, когда на одну чашу весов ляжет мое прошлое, а на другую все то хорошее, что мне удалось сделать, прошлое окажется тяжелее. Мною владел страх потерять все то, что стало мне дорогим и близким.

У меня мало осталось времени, чтобы рассказать о том, что хотя бы в какой-то мере оправдывало мое молчание.

Я, Валерий Петрович Шаламов, родился в двадцать четвертом году. Родителей своих я не знаю. Меня воспитал детдом имени Николая Островского, что на Западной улице го…»

Отсутствие целого клочка рукописи делает невозможным точно установить, в каком городе и когда разворачивались эти события, но можно предположить, что это был один из небольших городов Западной Белоруссии в канун Великой Отечественной войны."

"«…Мы выходили в жизнь, нас было пять человек ребят, прочно спаянных дружбой. Завтра нам всем предстояло разлучиться: двое слесарей уезжали в Ленинград на Кировский завод, один отправлялся в Брянск в механические мастерские, мой лучший друг оставался здесь, в столярных мастерских мебельной фабрики, и только я один направлялся в Минск, на завод радиоаппаратуры. Мы были хорошо одеты. В наших карманах лежали «путевки в жизнь» и новенькие, хрустящие бумажки подъемных денег. Не помню, кому из нас пришла эта мысль — отпраздновать наш последний вечер в родном городе, но оказались мы в ресторане «Беловежская пуща». Первые же рюмки вина опьянили нас. Позже я никак не мог вспомнить того, что произошло. Помню, что я, стоя на столе, отбивался тяжелым стулом от наседавших на нас рослых парней с Брестской и Проломной улиц, извечных врагов детдомовцев и фезеушников.

Пришли мы в себя только утром на жестких нарах городской тюрьмы. Несколько дней мы не знали причины нашего ареста, нас не вызывали на следствие и вскоре изолировали друг от друга. Позже я узнал, что в результате пьяной драки в ресторане был убит Ян Брылевский. Я знал этого злобного, почти всегда пьяного двадцатилетнего парня, он работал подручным мастера на кооперативной мельнице.

Меня долго держали в одиночке, вызывали на допрос, на очные ставки. Время шло медленно. За окном стояли жаркие дни, в камере было сыро и холодно, только маленький клочок неба был виден мне из окна, закрытого большим железным козырьком.

Прошел месяц, второй, затем я почувствовал, что за дверью моей камеры происходит что-то неладное: пищу мне стали давать не вовремя, допросы прекратились, нас, заключенных, стали забывать на целые дни.