Комбатант

В поезде будут не одни только французские агенты, но и лично мои, способные проконтролировать, как развернутся события при неожиданном повороте… Более того, если вскоре после пересечения границы Гравашоля определят, в поезд будут подсаживаться новые агенты. Я пытался предусмотреть все, что в человеческих силах — насколько это возможно. Или вы полагаете, что я что-то упустил?

Он произнес это ничуть не язвительно, наоборот, добродушнейшим образом. Он был так доброжелателен, предупредителен и преисполнен всей серьезности задачи, что даже неловко становилось сомневаться в его компетентности, не говоря уж о том, чтобы возражать, высказывать свои соображения, дополнять чем-то скороспелым своим. «Невероятного обаяния человек, — сердито подумал Бестужев, — поневоле поддаешься чарам этого мягкого, обволакивающего голоса, откровенного взгляда, ярко продемонстрированной готовности из кожи вон вывернуться… Вот именно, глаза. У Гартунга глаза абсолютно не выдают в нем профессионала тайной полиции — а это, будем справедливы, далеко не всем в нашем ремесле удается, иногда выдают именно что глаза».

— Ну что вы, Аркадий Михайлович, — сказал Бестужев искренне. — В данных обстоятельствах мне совершенно нечего добавить или предложить, вы продумали все…

— Есть некоторый опыт, — произнес Гартунг без тени похвальбы. Без малейшего ее внешнего проявления."

"Прямо-таки идеальный служака, не без иронии подумал Бестужев, стараясь с помощью именно этих мыслей полностью освободиться от гартунговского недюжинного обаяния. Впору выдумать для него особую медаль: «За горение душою на службе». А меж тем, по достоверным данным, есть у этого человека и иная личина — потаенный честолюбец, одержимый мечтаньями о генеральском чине (пусть статском), любитель орденов, не гнушающийся приписать себе чужие заслуги, если есть уверенность, что все пройдет гладко. Конечно, все это еще не делает его уникумом, монстром — превеликое множество людей служат, обуреваемые теми же побуждениями, и, надо сказать, неплохо служат, так что к двойному дну следует относиться спокойно и принимать его, как нечто неизбежное, многим свойственное, ведь если быть честным наедине с собой, нужно сознаться, что и Бестужев принимал очередные награды и внеочередные чины отнюдь не равнодушно. Человеческая природа, да… Но мысли сейчас не об этом. Насущнейший вопрос звучит совершенно иначе: есть ли после всего, что говорил Васильев, необходимость «беречься» Гартунга всерьез? Правильно ли Бестужев понял то, что Васильев не выражал словами? Вопрос не столь уж пустяковый, ничуть не риторический…

— Ну что же, — сказал Гартунг, — поезд прибывает лишь завтра вечером, в вашем распоряжении более суток. Остается подумать, чем вас на это время занять.