Командир штрафной роты

Копил, надеялся до мирных дней дожить…

А я подумал, что старшина деньги не только накопил, но и «заработал». Ходили слухи, что Букреев, пользуясь связями, помогал некоторым «старикам» перевестись на тыловые должности в батальонный и даже полковой обоз. А почему сам остался в роте? Может, надеялся, что все же сумеет выжить? Загадка. Деньги я потом сосчитал. Семь с половиной тысяч рублей. В тылу, судя по письмам, на эти тысячи хлеба десяток буханок можно купить. Стоило ради этого суетиться?

Второй номер «максима» был завален землей, торчали голова да рука. Еще один боец из третьего взвода лежал в окопе в луже крови. Уже холодный. Наша трофейная пушка уцелела, зато оба ротных «максима» были разбиты. Илюшин поднял с земли лопату.

— Коля, начинай пулеметчика раскапывать. Я тебе еще бойцов пришлю. Похороните погибших. Только быстрее, а то немцы полезут.

Через час, похоронив товарищей, мы торопливо уходили через лес на восток. Раненного в ногу Фролика несли, сменяясь, на носилках. Грищук плевался кровью и, держась за распухшую щеку, вслух мечтал о стакане самогонки. Хотелось есть, а тут еще дождь заморосил. Ночевали в лесу, соорудив подобие шалашей, которые безбожно текли. Настроение у всех было подавленное. Не спалось. Шептались, бурчали. Кто-то взялся рассказывать древний анекдот про попа, попадью и их работника. Анекдот все знали, но посмеялись.

— А че горевать? — рассуждал Сочка. — Ну, набили ряшку и что теперь? Немца-то все равно гоним. Я, так три раза в окружение попадал. И ничего, живой.

— Говно не тонет, — заметил Загорулько, баюкавший простреленную руку.

— Я и гляжу, у тебя два «максима» разбили, а ты все плаваешь, — не лез в карман за словом маленький бойкий солдат.

— Четыре, — как всегда мрачно, отозвался Загорулько и, кривясь от боли в руке, достал из кармана массивные часы с брелоком. — Во, какие! За бутылку самогонки бы отдал.

— Как сменяешь, мне половина, — сказал Грищук, ощупывая языком зубы и гадая, сколько их вылетело. — Нишево, я им тоже врезал. Немца на пулемете снял и еще двоих за броней.

— Пятерых, — передразнил его Иван Сочка.

— Много ты видел, — с трудом ворочал челюстью Грищук. — Пока ты вверх воронкой валялся, я пошти ленту выпустил.

— Герой, — согласился Сочка и осмотрел при свете зажигалки рот Грищука. Сообщил, что вышибло всего три зуба, и ранением это не считается. Потом предложил Загорулько:

— Давай руку лечить буду.

Над углями тлевшего костерка Иван накалил нож. Отыскал бинт и чистую портянку. На портянку он велел желающим помочиться. Илюшин покачал головой, увидев красную распухшую ниже локтя руку пулеметчика. Осколок навылет пробил мякоть. Нашарил в сумке флакон с остатками одеколона. Граммов десять, не больше.