Коктейльные вечеринки

Что ответил Крастилевский, она не расслышала: из дому вышла на крыльцо реквизиторша и протянула ей «Гарри Потера», первый том, который Маше, кстати, нравился больше всех остальных.

– Держи, – сказала она. – Больше ничего не нашли. Но тебе нормально будет сказку читать. Соответствуешь.

На «соответствуешь» можно было бы и обидеться, но Маша не стала. Она открыла книжку посередине и положила себе на колени. Ей страшно интересно было увидеть, как Крастилевский включится в общее осмысленное движение, которое она уловила. В нем чувствовалось что-то, чему она не знала названия. Может быть, это следовало назвать значительностью.

Но обдумать это Маша опять не успела. Режиссер разговаривал с актерами – с Крастилевским и вторым, стоящим к Маше спиной, – недолго. Потом вернулся за свой стул и громко скомандовал:

– Приготовиться! Мотор! Начали!

– Аристократизм, либерализм, прогресс, принципы, – сказал Крастилевский. – Подумаешь, сколько иностранных и бесполезных слов! Русскому человеку они даром не нужны.

– Что же ему нужно, по-вашему? – ответил его антагонист. – Послушать вас, так мы находимся вне человечества, вне его законов.

«Ничего себе!» – подумала Маша.

Она совсем не ожидала услышать этот диалог от актеров, одетых в поло с лакостовскими крокодильчиками и сидящих на садовых стульях из «Икеа». Сначала это показалось смешным, но стоило ей вслушаться и, главное, всмотреться в Крастилевского, как впечатление неестественности происходящего улетучилось. Антагонист сидел к Маше спиной, его снимала камера, стоящая напротив, а лицо Крастилевского было видно ей, как на крупном плане. В театре так не увидишь, разве что из первого ряда.

Она видела, как он улыбнулся чуть заметно, будто подумал о чем-то более важном, чем прямой смысл произносимых слов. И поняла, что так и должно быть, что эти слова и написаны таким образом, чтобы за ними угадывалось нечто большее, чем могут выражать буквы и звуки, и улыбка Крастилевского выражает именно это, неназываемое.

Она видела, как с каждой новой репликой нарастает его волнение, как гнев пылает в его глазах, как спор, в котором он намеревался быть холодным и ироничным, волнует его и ранит.

И книга, которую она читала в школе и узнала с нескольких слов, не зря ее памяти все учителя удивлялись, – словно открылась заново, на каких-то невиданных страницах.

Она всматривалась в лицо Крастилевского, вслушивалась в его интонации, и мир поворачивался перед ней, как хрустальный многогранник, поставленный на вращающуюся поверхность: каждую секунду открывается новая грань, и не знаешь, какая появится следующей, и то, что казалось просто сверкающей игрушкой, вдруг становится завораживающей загадкой…

– Снято! – выкрикнул режиссер.