Когда шатается трон

Прошептал:

— Как меня услышишь — бей!

Отполз Пётр Семёнович в сторону, затих подле спящих урок, аж испариной покрылся. Вот он… Лицо молодое, губами во сне причмокивает, глаза прикрыты. В глаз и нужно заточенный гвоздь вогнать, прямо сквозь веко!

Сзади кто-то глухо вскрикнул. Надо бить… Пётр Семёнович занёс заточку. Ну!..

Урка открыл глаза. Увидел. Всё сразу понял.

— Ах ты, падла! — вскинулся, выдернул откуда-то нож.

Уже не сознательно, уже от испуга, Пётр Семёнович ударил во что-то мягкое. И еще раз. И еще! Гвоздь, чавкая, врубался в живую плоть, по рукам брызгало горячим. Второй зэк вскочил, кинулся, замахнулся, но не успел, сбоку на него навалился Иван Харламович. Они сцепились, и, рыча и матерясь, покатились в сторону. Но куда доходяге-мужику против отъевшегося урки?

— Помоги-и!

Пётр Семёнович с трудом поднялся на ноги, шатаясь, подбежал.

— Ну!.. Бей!..

Замахнулся, ткнул урку куда-то в шею. И еще раз. Урка, хрипя, отвалился в сторону. Иван Харламович выбрался из-под него."

"— Чёрт, кажется, зацепил!

Задрал ватник и исподнее, глянул… На животе из точечного пореза, медленно сочилась кровь.

— Всё. Амба!

— Почему? Тут только порез. Узкий. Надо перебинтовать.

— Он кишку проколол! Шило это! В больничке бы зашили. А здесь… Через день брюхо раздует — и конец. Жаль…

Пётр Семёнович растерянно стоял над Иваном Харламовичем. Да ведь совсем маленькая ранка, как булавочный укол, и вдруг смерть… Как глупо.

— Всё, учитель, отбегался я. Дальше тебе идти.

— Как же я один…

— Как сможешь. А сейчас поди, кровь из них выпусти.

— Зачем?

— Ты что, скотинку никогда не резал?.. Перечеркни горло от уха до уха и ноги задери, чтобы кровь стекла. Не бойся, они уже мертвяки, а кровь еще горячая, легко пойдёт. Потом их раздень и куски мяса срежь с ног, рук, груди и задниц. Там оно самое мягкое. Уши и носы тоже отрежь. Успевай, пока трупаки тёплые, пока не задубели, после трудно будет. Свежевать не надо, потроха тебе без надобности, запасов и так завались. Меня дня через два разделаешь, когда жар начнётся.

— Тебя?!

— Меня! Я — такое же мясо, как они. Все мы — мясо… Их можешь бросить — зверью тоже жрать надо. Меня, что останется, похорони. Неделю здесь сиди, отъедайся. Жри сколько влезет, пока мясо не испортилось. Остальное на тонкие полоски распусти и над костром, и на ветру высуши — консервы это будут впрок. А как сил поднаберёшься — топай к железке, направление по солнышку и звёздам держи. К людям выберешься, человечинку сбрось. Поймают тебя, скажешь, от своих товарищей отбился, плутал, охотничью заимку нашёл, где еда была. Если урки узнают, что ты их приятелей сожрал, — где угодно достанут. Всё понял?

— Я… я не буду.

— Будешь! Потому что жить хочешь. Сегодня не будешь, через неделю брюхо подведёт, и ты сырое мясо с тел зубами рвать станешь.