Когда шатается трон

Абвер? Крюк? Партизан?

Все лишь молча качали головами.

— Значит, так, значит, не хотите?

— Нет, Пётр Семёнович, мы, конечно, в одной упряжке скакали, но дальше, похоже, наши пути-дорожки расходятся.

Стоит Пётр Семёнович, смотрит исподлобья — не ожидал такого поворота… Или ожидал?

— Хорошо, раз все против, значит, будем считать, решение принято. Окончательно. И единогласно… Лично мной.

— Тобой?!

— Да. Как вашим начальником.

— Но мы же сказали, что…

— А вас теперь уже никто не спрашивает, — тихо сказал Пётр Семёнович. — Здесь вам не Новгородское вече. Выслушать я могу всех, а что делать, решать буду сам. Единолично.

Опешили командиры, растерялись.

— С огнём играешь, Пётр Семёнович, а если мы тебя разжалуем и в рядовые определим, чтобы не заносился, чтобы как все в землянке гнил? Или того хуже… У нас тут трибунала нет, так что разговор короткий.

— Все так считают? — строго спросил Пётр Семёнович, переводя взгляд с одного командира на другого. И не увидел в них поддержки. Молчали командиры, злобой наливались.

— Значит, так? А коли так, коли решили без «против» и «воздержавшихся», то… — Пётр Семёнович встал. — То вы всё равно подчинитесь и выполните мой приказ. Или выбирайте другого командира. Я ясно выразился?

— Не круто забираешь, Семёныч? Ты один, а нас много.

— Я? Я не один…

Пётр Семёнович сунул руку за пазуху, вытащил какие-то бумаги, выбрал одну, протянул Абверу.

— Читай. Вслух читай.

Абвер расправил лист. Посмотрел по сторонам. Начал читать:

— «Здравствуй, сыночек! Я так рада, что ты жив и здоров, я уже не чаяла от тебя весточку получить. Особая благодарность тебе за подарки, которые твой товарищ привёз, за консервы, тёплую шаль и деньги. Твой товарищ про тебя много хорошего рассказа, и обещал, что ты скоро приедешь на побывку. Я буду ждать, хотя боюсь не дождаться — старенькая я и сильно хворая…»

Все недоуменно смотрели то на Абвера, то на Петра Семёновича.

— Что это?

— Ты дальше читай.

— «Хочу передать тебе привет от всех наших родных, от братьев твоих Михаила, Григория, Семёна, от сестёр Любаши и Марфы, от дядьки Ильи Мефодьевича…»

Абвер вдруг побледнел, скомкал бумагу. Руки его тряслись, на глазах выступили слезы.

— Ты!.. Падла!.. Ты!..

Бросился, растопырив пальцы на Петра Семёновича, чтобы в горло ему вцепиться. Но не успел, его придержали, схватили за руки.

— Ты?.. Там!.. Это же мать моя!

— Да, мать, — спокойно согласился Пётр Семёнович. — Очень она обрадовалась подаркам. От тебя.

— Убью!

— За что? За то, что я весточку и подарки мамаше твоей от тебя передал? Старушка теперь от счастья сама не своя, ведь ее сынок жив! В шаль тёплую кутается, консервы ест, дров, наверное, прикупила. Ты бы спасибо мне сказал за заботу о близких твоих.