Когда он был порочным

Нет, теперь она сама стала безнравственной - сколько бы ни твердила себе, что бродит ночами по дому в одной рубашке потому, что ей не спится, а не потому, что ищет его общества.

Ведь она всегда находила его. А если не находила, то устраивалась там, где он неизбежно должен был найти ее.

И она ни разу не сказала «нет».

Майкл начинал терять терпение. Он умело скрывал свои чувства, но она хорошо его знала. Она знала его лучше, чем кого бы то ни было из живущих, и хотя он продолжал настаивать, что все еще ухаживает за ней, завоевывает ее сердце с помощью романтических фраз и жестов, она хорошо видела нетерпеливые складки, залегшие в углах губ. Он все время заводил разговоры, которые вели бы к теме брака, но прежде чем он успевал прямо спросить ее, она всякий раз ухитрялась ускользнуть.

Он не настаивал, но в глазах его появлялось новое выражение, а подбородок каменел, и когда он овладевал ею - а это всегда происходило после подобных разговоров, - каждый раз он проявлял все большую настойчивость, которая даже походила на гнев.

Но ничто не могло подтолкнуть ее к решению.

Она никак не могла сказать «да». Она не понимала почему, просто не могла, и все.

Но не могла сказать и «нет». Может, она стала безнравственной, может, распутной, но ей не хотелось лишаться ни их страстных свиданий, ни его общества.

Дело было не только в плотских утехах, главное - те моменты после, когда она лежала, свернувшись в его объятиях, а его рука поглаживала ее волосы. Иногда они лежали молча, но иногда разговаривали - обо всем на свете. Он рассказывал ей про Индию, а она ему - про свое детство. Она делилась с ним своими взглядами на политику, и он внимательно слушал ее. И он рассказывал ей анекдоты, которые полагается рассказывать только в мужской компании, так как считается, что они не для дамских ушей.

А потом, когда кровать переставала сотрясаться от их смеха, губы его касались ее губ.

– Обожаю, когда ты смеешься, - говорил он, привлекая ее ближе к себе. Она вздыхала, смеялась, и они предавались страсти снова.

И Франческа снова могла ни о чем не думать.

А потом у нее пришли месячные.

Началось все, как обычно, с нескольких капель на белом полотне рубашки. Удивляться тут было нечему: цикл у нее всегда был не слишком регулярным, и месячные начинались то раньше, то позже, а что матка у нее не слишком-то плодоносная, она и так знала.

Но все равно как-то она не ожидала, что месячные начнутся.

Она даже заплакала.

Ничего трагического в этом не было, ничего губительного ни для ее тела, ни для души, но в горле у нее стал ком при виде крошечных капелек крови, и две слезы скатились по ее щекам.

И она даже не очень понимала почему.