Кочевая кровь

Застучать его, что ли? Пускай Наталья знает, на какое ничтожество она меня променяла. Стоило ли меня, как пса подзаборного, гнать от себя, чтобы выйти замуж за Меркушина? Скотина, ведь по-другому не скажешь… Я скотина, не Наталья. Незачем мне было к ней жить приходить».

Выпустив воздух, ухнув, чмокнув, дернувшись всеми вагонами, состав тронулся. Цыгане заметались по вагонам, загалдели. В нашем тамбуре никто не бегал и не кричал. У открытой двери одинокая старуха руками выделывала загадочные пассы, колдовала, наверное. Отыскав меня взглядом, старуха ткнула в мою сторону скрюченным пальцем и крикнула: «Карабут!»

Поезд набирал ход. Я выхватил у Ивана шланг и побежал за вагонами. На миг мне удалось сравняться со старухой, и я с размаху запустил ей в голову шлангом. Попал или нет, не знаю, надеюсь, что попал.

Последние вагоны, стуча колесами, пролетели мимо меня. Я выскочил между рельсов и двум мужикам-цыганам, стоящим в торцевой двери, погрозил кулаком:

– Ублюдки! Только появитесь на моей свалке, я вашей старухе слово «карабут» на лбу каленым железом выжгу!

Мужики в ответ показали мне интернациональный неприличный жест. Мои угрозы они вряд ли расслышали, но смысл поняли.

Сплюнув кровью, я пошел вдоль путей. Оборона города закончилась. Задачу мы выполнили.

У подъема на перрон меня дожидался Костя Лиходеевский. Он держал заслон у первых дверей моего вагона, но был от меня так далеко, что если бы цыгане шарахнули по Косте атомной бомбой, то я бы этого не заметил.

– Держи свой платок, оставишь на память, – он протянул мне пропитанный кровью матерчатый комок.

Я отрицательно покачал головой:

– Зачем он нужен? Блин, я даже не видел, когда он у меня изо рта вылетел.

– Андрюха, если та старуха колдунья, то своей кровью разбрасываться нельзя. Береженого бог бережет!

– Вот тебе, бабушка, и весь материализм! Костя, а может, ты прав. Зря рисковать не стоит.

Я запихал платок в карман и посмотрел на товарища. Удар ногой достался ему прямо в переносицу, и теперь оба глаза у Лиходеевского постепенно заплывали. К вечеру его лицо так опухнет, что глаз не будет видно.

– Костя, скажи, кто нас убеждал, что люли – самая мирная нация на свете? Встречу Комарова, все ему выскажу.

– Молчи, брат! Не нашего ума дело начальству оценки давать.

На вокзале меня, уставшего и эмоционально выжатого как лимон, встретил Орехов и направил к врачам. Молодой травматолог вколол мне во внутреннюю сторону губы два болезненных укола и велел дожидаться транспорта в больницу. В дежурном травмпункте изнутри губы мне наложили семь швов. Через несколько дней я перед зеркалом самостоятельно разрезал нитки и снял швы. Губа зажила, но рубец остался. Теперь иногда, от нечего делать, я разминаю его языком, и мне кажется, что со временем он становится меньше.