Княжна Разумовская. Спасти Императора

— Неужели ты доросла до театров, Варвара?

Сухой голос Киры Кирилловны разом разрушил все волшебство.

Я досадливо поморщилась, отодвинулась от окна и вновь откинулась на сиденье, сжав в руках веер. Тетушка поджала губы, и я сделала то же самое.

В таком молчании мы и доехали до особняка, в котором располагался салон Долли Голицыной. Иными словами, до места, где аристократы встречались и выпивали, и сплетничали под предлогом обсуждения литературы.

Лакеи в черных ливреях встретили нас возле кареты и проводили к дому через освещенный, густой сад. В дверях гостей приветствовал сама хозяйка: графиня Дарья Тизенгаузен, которую все называли Долли. Это была высокая, худощавая женщина лет тридцати в зеленом платье темного, насыщенного оттенка, что на свету отливал изумрудным. Ее черные волосы были убраны высокую, мудреную прическу. Над верхней губой у нее была родинка, но это ничуть ее не портило.

Когда мы поднялись по ступенькам, и женщины поцеловали воздух возле щек друг друга, меня обжег холодный, чуть насмешливый взгляд графини Тизенгаузен.

— Не будет ли юной княжне скучно среди нас? — поинтересовалась она у Киры Кирилловны таким голосом, когда в вопросе уже заранее прозвучал ответ.

— Не будет, — отрезала тетушка, и мы прошли внутрь, сопровождаемые усмешкой графини.

Особняк показался мне более тусклым, чем дом князей Разумовских. Он был более кулуарный и менее помпезный. Меньше размером, чуть беднее убранством. Комнаты были слабо освещены, и атмосфера располагала к долгим разговорам в полутемных гостиных за коньяком и курительными трубками.

Мы шли по бесконечным коридорам, и мимо мелькали бесконечные лица: эти люди меня уже знали, я же всех видела впервые. Наконец, в последней комнате после длинной анфилады Кира Кирилловна остановилась. Внутрь набилось множество людей, но, конечно же, никто из них не показался мне знакомым, и уже в который раз я остро почувствовала свое одиночество.

Тетушка опустилась на самый краешек дивана, держа спину идеально ровной, и я рухнула в ближайшее к ней кресло. Она сияла и лучилась довольством: мужчины тотчас подорвались поцеловать ей ручку, кто-то предложил бокал с алкоголем. Она приветливо всем улыбалась и щебетала.

— Как ваша дражайшая супругу, граф Воронцов?

— Ах, да-да, этот климат… пора, непременно пора на юг, на воды. Пока окончательно не пришла осень.

— Как поживает Лизанька? Здорова ли?..

При всей моей неприязни к женщине, которая притащила меня сюда силком, не восхищаться ею в тот момент было трудно. Прирожденный аристократизм, помноженный на многолетнюю выучку и привычку.

Со мной тоже пытались заговорить — из вежливости. Я отвечала холодно и сквозь зубы, и от меня вскоре отстали. Кира Кирилловна поглядывала на меня с неодобрением.