Князь Владимир

Владимир направил коня в узкий проход между двумя стенами огня, где в охваченных пламенем домах метались человеческие фигуры, кричали, падали, исчезали в победно ревущем пламени. Буйством огня подбрасывало целые крыши домов, швыряло через улицы.

Страшно грохнуло, в спины ударила тугая волна жара. Закричали придавленные кони и люди, но Владимир не оглянулся. Впереди зияли распахнутые Ляшские ворота.

Анна дрожала как в ознобе, хотя от жара трещали волосы. Он чувствовал, как обожженное лицо вздувается волдырями. Пряжка плаща раскалилась так, что прижгла шею."

"Едва выметнулись через ворота, жар сразу спал, ударившись о стену. Владимир оглянулся. Сердце сжалось. За ним скакали лишь Тавр, Сувор и двое из уцелевших дружинников. У них были угрюмые, почерневшие от копоти лица. У Сувора сгорели волосы, странно было видеть на красном с сизыми шрамами лице голые брови. Губы почернели от жара, полопались, кровь застыла черными сгустками.

Небо оставалось багровым, а внизу вспыхнула земля. Горели Раковка, Смолянки, Сосновая Горка, Борщевая, Мечкино, Канев взъезд. Киев был в огненном кольце, но и сам полыхал как факел. Черный дым стал багрово-красным, толстыми жгутами с ревом уносился в раскаленное небо, звезды спрятались, а если какая и сверкала, то как налитый кровью глаз на красном от гнева огромном лице.

Жалобно и пронзительно кричали птицы, вспыхивали в небе огненными комочками, падали как звездочки, рассыпая искры. Страшно ревел скот, ржали запертые кони, бились, расшибая колени, сгорали заживо.

К утру все же огонь затих, спрятался в углях, слегка подернутых пеплом. Странно было видеть голую Гору, всю в головешках, черных остовах печей. Киев сгорел полностью, даже от великокняжеского терема остались одни головешки. Уцелели только основания каменных домов, там стояли черные закопченные стены, полопавшиеся от жара, с пустыми глазницами окон.

Как выяснилось, в городе уцелели только две семьи. Забрались в подпол, пересидели огненную бурю, а когда утром вылезли, то одна баба померла от сердечной боли. Увидела вместо домов только головешки, а между ними всюду обгорелых, скорченных в смертельных муках людей, детские тельца, припорошенные горячим пеплом… И – страшный запах горелого человеческого мяса! Мощный, пропитывающий все, тяжелый, напоминающий, что мало нашлось тех, кто успел убежать.

Владимир, весь в саже, словно вылез из преисподней, прохрипел пересохшим ртом:

– А где мой друг Олаф? Сувор, отыщи Олафа!

Сувор помялся, протянул прогнутый, словно по нему ударили каблуком, вминая в землю, золотой крест с оборванной цепочкой:

– Вот еще нашел.

Владимир спросил мертво:

– Что это?

– Олаф Скаутконунг сорвал с шеи. Он втоптал в землю и сказал, что отрекается от такой веры Христа.