Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

Так, головорезы, зарабатывающие на хлеб ломанием людям костей и окунанием, кого прикажут, в каналы. Не показались они ему теми, кто в силах думать о нескольких делах одновременно. Возможно, именно поэтому они и были настолько хороши для подобных поручений – коротких и не содержащих слишком много слов. Лучше всего – трехбуквенных: «бей, пни, жги».

Он успокоился и принял позу запуганного кролика:

– Но… но… но я ничего… я ничего не сделал… я ничего…

– Хватит, – раздалось из конца улочки. – Можешь не притворяться.

Голос этот показался ему знакомым. Альтсин глянул туда, откуда тот доносился.

– Ага, – мужчина в одежде наемного носильщика кивнул. – Ты меня знаешь. Хундер-диц-Клаэв. Мы встречались несколько лет назад, когда я приносил Толстому сообщение от анвалара.

– Я помню.

Хундера знали все преступники в городе, именно он был голосом анвалара, оглашал приговоры, напоминал всем, что главарь – бдит. Вроде бы он имел хорошую память на лица – настолько хорошую, что однажды распознал на улице свою мать, которая оставила его прежде, чем ему исполнилось три года, узнал и якобы перерезал ей глотку. Одна из городских легенд, которую повторяли в каждой воровской норе.

– Альтсин Авендех. – Хундер подошел ближе, а крысиная мордочка его сморщилась в чем-то напоминающем ухмылку. – Пять лет. Все говорили, что та девка, что была твоей матерью, перерезала тебе глотку в тот миг, когда ты с нее слезал. Вроде бы ты не желал платить, говоря, что с родственников брать деньги не должно. Это так?

– Так. Как видишь, теперь я мертв, а потому, вместо того чтобы тратить время на разговоры с духом, не займешься ли ты чем-то более полезным? Я видал в порту корабль, полный гевенийских моряков. Они спрашивали о тебе. Говорили, что истосковались.

Ухмылка сделалась шире.

– Все такой же. Молодой, глупый и наглый. И совершенно не знающий, когда стоит захлопнуть пасть, опустить глазки долу и хныкать, моля о пощаде.

– А ты подойди так, чтобы я почувствовал твое дыхание, – и как знать…

– Сломайте ему два ребра.

Стоящий перед ним дуболом развернулся и ударил его экономным движением. Звук был таким, словно кто-то лупанул палкой в мешок, полный мокрой муки, а Альтсин в первый миг не почувствовал удара – просто-напросто воздух вытек у него из легких, а неизвестная сила взметнула ноги в воздух.

Резня продолжается третий день. Он стоит на рынке посреди города и смотрит, как его люди заканчивают дело. Тридцать тысяч – столько трупов они здесь оставляют, но близящиеся венлегги не получат ни рабов, ни слуг.

Здешние дураки отказались покинуть свой город, а теперь даже мраморные памятники плачут кровью. Все из-за того, что чужаки провозгласили, что примут всех охочих в объятия кааф. Спокойствие, равенство, справедливость.