Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

 – Ступай уже.

Он выпроводил ее, потом повернулся и закрыл легкие двери. Огонь в горне рисовал на плетеных стенах кузницы гибкие тени.

Она смотрела на них, стояла, будто вросши в землю.

Бердеф был уже рядом. Он не сопровождал ее при посещении семьи, не успел вернуться вовремя. И вот теперь ей казалось, что его лохматое присутствие никогда ее не покинет. Он не нырял в страдание, как человек, знал боль утраты, но в этот миг самой важной для него была рана в душе Кайлеан. Он отрезал ее от отчаяния, ослаблял приступы тоски.

Если бы не это, она бы выла в небеса.

Не помнила, сколько времени так вот стояла. Час? Два? Не имело значения. Сначала изнутри кузницы доносился лишь звук раздуваемых мехов, что сопровождался радостным танцем теней на стене. А потом началось.

Тихий шепот, еще более тихий ответ, еще вопрос, потом длинная фраза, выдавленная перехваченным от ужаса горлом, краткий острый ответ. И снова. Вопрос, ответ, вопрос… она не слышала слов, не старалась их понять, вслушивалась в их мелодию. Спокойствие, решимость и уверенность в себе – в одном голосе, страх, ужас и беспомощность – в другом. И внезапно в голосе этом проявился отпор. Кто-то повторил вопрос, ответ был еще короче, сопровождался чем-то вроде плевка. Похоже, пленник пришел в себя от шока и собрал остатки отваги.

Она хорошо представляла, что сейчас будет. Очередной вопрос не прозвучал, мех принялся дышать интенсивней, а через миг раздалось шипение. Отвратительное, влажное и мокрое, будто закаляли кусок железа в кадке. Не было крика – только сдержанный, из-под кляпа, вой. И отзвук тела, что мечется по земле.

А потом снова вопрос, заданный тем же тоном, что и предыдущий. И шепот, умоляющий, горячечный, прерванный всхлипом. И звук втыкаемого в глотку кляпа. И снова дыхание меха и шипение.

И очередной вопрос.

Она стояла под кузницей, где горн раскалялся и темнел, когда на фоне мечущихся огней появился абрис мощной фигуры с молотом в руке, и она услышала нечто, что могло быть только звуком разбитой кости. Потом пленник плакал, молил и стонал. Блевал и давился.

Очередные вопросы, один за другим, заданные тем самым спокойным, равнодушным тоном. Ласкольник – медленно доходило до нее, – ее кха-дар, был не только ходячей легендой степей. Говорили, что начинал он как изгнанник, пока судьба и военная память не привели его пред лицо императора. А во время войны? Скольких пленников он ломал таким вот образом, потому что информация оказывалась в сотни раз важнее, чем правильные поступки? Наверняка не лично, наверняка хватало, чтобы как генерал он приказал кого-то допросить, чтобы послал разведчиков захватить языка, – одно это уже приводило к прижиганию пяток и вырыванию ногтей.