Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

А что лет пять назад тебе, считай, везло, если на дороге ты встречал верданнскую колесницу, а теперь вокруг каждого лагеря и между ними шмыгают сотни их, – это просто такая мода. Молодежь должна перебеситься. А оружие, корма и живность Фургонщики скупают, потому что обещают тяжелую зиму и после нее может появиться больше банд. А своих лошадей и скот они перестали продавать, потому что хотят повысить цены. Все можно объяснить. Все. Каждую вещь по отдельности. Каждая – всего лишь нить в гобелене, дружище: нераспознаваемая, но достаточно чуть отступить и взглянуть на все полотно – и оно сложится в картину горящей границы. Что они планируют, Анд’эверс? Или, быть может, спрошу по-другому: куда они двинутся? Потому что двинутся – в этом я уверен.

Кузнец выпрямился и машинальным жестом откинул косу за спину. Минуту они мерились взглядами.

– Я не знаю. Клянусь жизнью своих детей. Еще до того, как я выехал из лагеря, некоторые уже говорили о колесах. О караванах, странствиях, о возвращении на возвышенность.

– Некоторые говорили о возвращении, уже переходя брод, – рявкнул Ласкольник. – Уже тогда были те, кто болтал: «Отдохнем, соберем силы и отправимся назад». И в последние лет двадцать они повторяли это снова и снова, по кругу, – так долго, что их перестали слышать. Даже внутренняя разведка. О верданно знали только то, что они разводят лошадей, делают прекрасную упряжь и неплохое оружие и что постоянно болтают о том, как отобьют свою возвышенность. Только болтают, потому что им хорошо и здесь, могут торговать, увеличивать стада и жить в достатке. Это лишь ерунда, которую повторяют глупые старики, – объясняли они, – старики, вспоминающие над кружкой пива собственную молодость. Зачем бы им возвращаться на Лиферанскую возвышенность, на те ветреные летом и промерзающие зимою земли, за которые им пришлось бы вести войну с се-кохландийцами? Там у них нет ничего, здесь у них – есть все. По крайней мере будущее получше, нежели смерть в фургоне, подожженном сотней горящих стрел. Что их туда толкает?

Анд’эверс уже успокоился, глубоко вздохнул и улыбнулся так, словно кто-то воткнул ему нож в сердце:

– Аволандерай.

– Что?"

"– У вас в империи нет такого слова. Оно примерно означает «гордость жеребят». Когда молодой конь, однолетка, пытается соревноваться со взрослыми, когда мальчишка, который только-только отковал свой кавайо, бросает вызов старшему воину, мы говорим – аволандерай. И улыбаемся, поскольку на самом деле это причина для радости – иметь гордое и отважное потомство. Но то, что происходит сейчас… это была и есть наша вина – нас, взрослых. Мы воспитывали здесь детей… Хотели передать им, каково это – быть Фургонщиками, хотели научить их, каково это – жить в караване, хотя в караванах мы уже не ездили.