Антон Волков. Книги 1-4

Париж всего лишь большой город, его проблемы и опыт революционной борьбы нельзя искусственно «пересадить» на другую почву, как некоторые пытались это сделать — иное время, люди, историческая обстановка и даже опыт вооруженной борьбы иной. И вообще, кто такие «коммунары»? Это же, как выяснилось, работники коммунальных служб муниципалитетов.

Но параллели истории тянут, никуда не деться — вспомнить хотя бы терминологию Великой французской революции: «друг народа Марат», «гражданин», «комиссар» и, страшное в своем сочетании понятие «враг народа». Не оттуда ли, не из той ли кровавой и романтичной эпохи перешло оно в день сегодняшний, приобретя иной, еще более зловещий смысл?

Кто действительный друг народа и кто его враг? Как оценить хотя бы до сей поры не отменное постановление тридцать пятого года, позволившее привлекать к уголовной ответственности и применять смертную казнь к несовершеннолетним и беременным женщинам? Неужели товарищ Сталин об этом ничего не знает?! Ведь он сам отец, потерявший на войне сына, попавшего в немецкий плен!

Осенью сорок первого немцы сбрасывали на Москву с самолетов не только бомбы, но и листовки с фотографиями Якова Джугашвили — с почерневшим лицом, в гимнастерке без ремня и петлиц, похудевшего, с ввалившимися глазами. Помнится, Алексей Емельянович долго рассматривал одну из таких листовок, изучая ее чуть ли не с лупой и надеясь отыскать признаки фальшивки. Но нет, не узнать Якова, незадолго до войны ставшего артиллеристом, никак нельзя.

Так неужели сердце отца ни разу не дрогнуло? Неужели ему не стали более понятны страдания других родителей, потерявших на войне своих детей, неужели ни разу не стало жаль самих детей, в том числе детей «врагов народа», неужели все заслонили цифры своих потерь и потерь противника — десять тысяч там, пять тут, корпус туда, армию сюда? Или вождь не должен знать, что такое человеческая слабость и гуманность, придавая любому, самому негуманному и беззаконному действию вид гуманности и осеняя его видимостью законности?

А другие, взиравшие на происходящее вокруг с бесстрастием монгольских завоевателей времен Батыя и Чингиза? Не успев после Гражданской сменить пропотелые гимнастерки на тройки советского пошива и рубашки с галстуками, они вскоре с легкостью переоделись в глухие полувоенные френчи, как бы признавая и безоговорочно поддерживая переход от одной политики и другой, голосуя за возврат к диктату военного времени к новому превращению страны в военный лагерь.